— Я помню, — произношу глухо.
— Знаю.
— Тогда зачем напоминаешь?
— Потому что ты последние четыре года в этот день либо напиваешься, либо работаешь до состояния клинической смерти. А сегодня проснулся с женщиной.
— Это ничего не значит.
— Возможно, — слишком уклончиво произносит Глеб, и не спорит.
Он редко спорит со мной о Лере. Знает: если надавить сильнее, я просто отключусь. Не телефон — себя.
А это намного хуже.
— Возможно? — переспрашиваю я.
— Возможно, ничего не значит, — спокойно продолжает Глеб. — А возможно, твоя голова впервые за четыре года решила не устраивать тебе персональный филиал ада.
— Ты слишком много говоришь.
— Зато ты слишком мало. Мы прекрасно дополняем друг друга.
— Не льсти себе, — отрезаю холодно.
— Я не себе льщу, а нам. Мы с тобой почти идеальная пара, если не учитывать, что ты мне не даёшь и готов убить за каждую попытку проявить заботу.
— Авдеев.
— Да понял я. Не продолжаю, — о он действительно замолкает.
Ненадолго, разумеется. Глеб физически не способен долго находиться в тишине. Но эти несколько секунд нужны нам обоим.
Четыре года назад он не просто сидел возле моей больничной койки. Он нашёл меня первым.
Вытащил из машины, когда я ещё пытался дотянуться до Леры. Остановил кровь. Дождался спасателей. Потом поехал в больницу и три дня почти не уходил, пока врачи решали, останусь ли я в живых.
Я узнал об этом позже. Сам Глеб никогда не рассказывал.
Сказал только:
— Ты был мне должен слишком много денег. Не мог же я позволить тебе так безответственно сдохнуть.
Денег я ему не был должен. Зато жизнь — да. И мы оба об этом никогда не говорим.
— Ты сегодня поедешь туда? — спрашивает он наконец.
Мне не нужно уточнять куда. Это единственный путь, который я повторяю с маниакальной регулярностью каждый год.
— Поеду.
— Хочешь, составлю компанию?
— Нет.
— Я так и думал. Поэтому приеду сам.
— Тогда зачем спрашивал?
— Проверял, не стал ли ты с возрастом более дружелюбным. Но нет. Стабильность — признак мастерства.
— Глеб. Не приезжай, — прикрываю глаза и медленно произношу.
— Поздно. Я уже договорился с твоей матерью, что прослежу, чтобы ты сегодня хотя бы поел, — он упоминает маму, а я снова вспоминаю, что не звонил ей два дня. — Она обещала мне пирог.
— Продажный предатель, — хмыкаю я, но уже обречённо.
— У каждого есть цена. Моя с вишней и хрустящей корочкой, — и даже вижу, как друг нагло облизывается, а в уголке губ снова появляется улыбка.
А это плохо. Слишком часто за одно утро. Да ещё в такой день.
Я смотрю на прикроватную тумбу. За закрытой деревянной панелью лежат записка и чёрное кружево. Два доказательства того, что прошедшая ночь мне не приснилась.
Воспоминание о Янине должно вызывать раздражение. Я допустил ошибку. Переспал с женщиной, с которой через несколько дней предстоит вести сложный проект. Создал ненужную переменную в и без того непростом уравнении.
Но вместо раздражения внутри возникает странное тепло. Неправильное. Почти забытое. И именно сегодня это ощущается предательством. Будто я не имею права думать о другой женщине в годовщину гибели жены.
— Макс, — тихо произносит Глеб. — Прекрати наказывать себя за то, что сегодня утром тебе было не так паршиво, как обычно.
Сжимаю челюсти. Иногда я ненавижу его способность слышать то, что я не произношу вслух.
— Ты не знаешь, о чём я думаю.
— Конечно, знаю. Ты очень предсказуемый, когда пытаешься убедить всех, что у тебя вместо сердца квартальный отчёт.
— Оно сгорело.
— Нет, — неожиданно жёстко отвечает Глеб. — Сгорело бы — ты не тащился к памятнику каждый год. Не хранил её вещи. Не просыпался от кошмаров. И не смотрел на любого человека, который пытается к тебе приблизиться, как на потенциальную угрозу.
— Решил сменить профессию?
— Нет. Психологом я бы умер от голода. Ни одна нормальная женщина не станет платить мне за то, что я и так отлично делаю бесплатно.
— Что именно?
— Лезу в душу и раздражаю. Вторая часть особенно хорошо получается.
— Тут даже не поспоришь, — беззлобно хмыкаю.
— Вот и славно. Значит, сегодня в шесть у входа.
— Я сказал, что поеду один.
— А я сказал, что буду у входа. Можешь сделать вид, что мы встретились случайно.
— На кладбище в годовщину смерти моей жены?
— Совпадения иногда происходят.
Взгляд снова цепляется за тумбу. Иногда происходят не только совпадения.
Например, можно совершенно случайно встретить будущего делового партнёра в стриптиз-клубе. Совершенно случайно пойти следом за ней в коридор. А потом так же случайно проснуться с её ногтями на собственной груди.
— Что ещё ты узнал о Змее? — спрашиваю я.
— Мы закончили разговор о твоём психическом состоянии?
— Мы его не начинали, — и лучше быть в таком состоянии, чем переживать личный ад раз за разом.
— Хорошо. Запишем как ремиссию.
Слышу шелест и щёлканье клавиш. Глеб, вероятно, уже открыл собранные материалы.
— Янина Маратовна Змея, тридцать лет, — начинает он нарочито официальным тоном. — Дочь Марата Сергеевича Змеи. Мать — Алевтина Романовна. Старший брат — Иван Маратович, женат на Надежде, есть дети. Семья дружная, финансово обеспеченная, скандалов почти нет. Сама Янина не замужем, официальных длительных отношений за последние два года не обнаружено.
— Я читал досье.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Хороший вопрос.
Мне нужна информация не о её образовании, счетах или опыте работы. Это всё уже есть в файле. Мне хочется понять её.
Почему она позволяет незнакомому мужчине приблизиться к себе, но пугается предложения позавтракать? Почему подставляет под удар тело, но прячет любую слабость за язвительностью? Почему дочь одного из богатейших людей региона лично ездит по филиалам и вытаскивает их из кризиса, хотя могла бы всю жизнь заниматься благотворительностью, одеждой и поиском подходящего мужа?
И почему в семейных фотографиях она почти всегда стоит немного в стороне?
— Что известно о её отношениях с отцом? — спрашиваю я.
Щёлканье клавиш прекращается.
— Нормальные.
— Это не ответ.
— Потому что вопрос странный. Ты просил деловое досье, а не расшифровку семейных травм.
— Глеб.
— Хорошо. С отцом отношения близкие, но рабочие. Она с двадцати двух лет в структурах семьи. Марат Сергеевич регулярно отправляет дочь в проблемные филиалы. В удачные проекты чаще ставит сына.
И вот теперь я хмурюсь.
— Почему?
— Официально — потому что у Ивана больше опыта в стратегическом управлении. Неофициально… — Глеб делает паузу. — Янина эффективнее в кризисе. Она быстро принимает решения и умеет заставить людей работать, когда все остальные уже составляют списки виноватых.
— Значит, её используют как антикризисного управляющего.
— Или доверяют самое сложное. Зависит от того, с какой стороны смотреть.
Именно.
Для Марата Сергеевича это может быть проявлением доверия.
Для его дочери — постоянным доказательством, что ей достаётся только то, что остальные уже сломали.
— Кто входит в ближайшее окружение семьи? — спрашиваю я.
— Орлов, ты сейчас собираешься работать с фирмой или жениться на её владелице?
— Собираюсь понять, кто может влиять на решения Змеи, — произношу то, что меня сейчас волнует.
Но почему, я разберусь позже.
— На решения старшего или младшей?
— Обоих.
— Ладно, сделаю вид, что поверил тебе, — хмыкает Глеб. — Есть один человек, который может оказаться полезным. Виктор Андреевич Корнеев. Старый партнёр Марата Сергеевича, крёстный Янины. Вхож в дом, присутствует почти на всех семейных мероприятиях. С Маратом они знакомы больше тридцати лет.
Имя кажется смутно знакомым.
— Чем занимается?
— Всем и ничем. Был строительный бизнес, потом логистика, позже вкладывался в гостиницы. Пару раз выходил в хороший плюс, но в последние годы его компании держатся на честном слове, старых связях и кредитах.
— Связан с фирмой Седова?
— Прямо — нет.
— А косвенно?
— Проверяю.
— Проверь глубже.
— Уже. Есть ещё кое-что, — эта способность и есть самой ценной в Глебе, он всегда находит то, что могут не найти другие.
