Глава 6
Поминальная трапеза не затянулась. Князь недолго сидел за общим столом в гриднице и ушёл к себе, за ним поспешил верный друг и соратник Платон Антипович. Побоялся воевода оставить одного Михаила Васильевича после похорон жены. Очень уж скоропостижная кончина приключилась да оборвала счастье князя, а ведь ещё третьего дня Софья была жива, здорова и весела, а теперь во сырой земле. От скоропостижности и есть опасения воеводы за князя.
Долго сидели молча в княжеских покоях, ничем не выдавая бури в душе.
Но она бушует, и не только тоска и боль, а теперь и сомнения гложут:
Ещё вчера был один вопрос: «Как такое могло случиться?»
Каждую мелочь, каждую минуту последних дней пытался Михаил припомнить, была ли хоть какая-то закавыка, об которую можно было бы зацепиться, потянуть за ниточку, размотать и понять, откуда беда пришла. Кто сотворил зло с его лебёдушкой?
Все магические нити старательно обрублены, и концов не найти, кто-то сильный постарался, извести жену князя.
А теперь появился второй вопрос, и страшнее первого: «А умерла ли она на самом деле, не морок ли?».
Размышляя, не заметил, как заговорил вслух:
— Неспокойно на душе, словно живую жену в гроб уложил, да в могилу опустил, сам же первый ком землицы сырой бросил. Она совершенно точно была мертва, тело ледяное, онемевшее. Но кто же крикнул…
— Ой, княже, не томите себя. Так, недолго и самому занемочь, а это опасное дело, ну, крикнула какая-то юродивая. Такое бывает…
Воевода Уваров попытался свести все горестные домыслы к простому пояснению, и тем самым вернул князя в реальность.
— Юродивая? Ой ли? — мельком приметил нищенку, миловидная, и голосом, и словами так напомнила Софью, что сердце сжалось, и до сих пор не отпускает. — Надо бы к сыну войти, но пока не могу. Взвою волком без моей лебёдушки.
Стукнул кулаком по столу, чтобы выпустить пар, и точно не взвыть.
— Послушай, княже, есть такое дело, ежели человек, особенно жинка помирает мгновенно, а у неё дитя осталось, то не может душа её перейти в мир иной спокойно. У меня в детстве такой случай был, тётка померла, так она так наловчилась, что любого юродивого захватывала и передавала свои послания, да указания, поначалу-то думали, что это нас люди злые обманывают, чтобы подать клянчить. Но она говорила такие слова, какие никто знать не мог. Вот и княгиня также смогла.
Князь сначала смотрел в одну точку, словно там стоит невидимая тень его жены. Но теперь уставился на своего воеводу, да интерес сверкнул в глазах.
— И что вы сделали? Она упокоилась?
— Её муж надумал жениться через год-два, надоело ему привечать нищету, и слушать наставления покойной жинки. Он заказал сорок служб в разных храмах, и тётушка перешла в мир иной. А он после женился второй раз на хорошей женщине. Тебе, князь, ведь тоже придётся жениться, это неизбежность, если не возьмёте за себя деву из сильного рода, наша сила пошатнётся. Мне ли тебе напоминать. Отпустить надо, не сразу, но со временем придётся…
Князь поморщился, услышав самые жестокие слова, хотя и сам понимает, что сие дело неизбежное, как зима после осени.
— Но что, если она не умерла, или как твоя тётка мыкается между мирами. Так и бесовское подземелье можно вместо рая заполучить…
— Вот и я пытаюсь тебе об этом сказать. Не все души выдерживают такие мытарства. Многие обращаются в лярв. Отпустить надо её. Пострадать, но отпустить. Прикажи, и я отправлю гонцов во все города и монастыри с приказами отчитать панихиды. Так, мы её спасём, и вам с Богданом будет легче. Мёртвые – опасны, даже любящие.
Снова тягостное молчание и размышление. Подождать? Или всё же заказать панихиды?
— А если она сможет передать мне весточку, хоть бы…
— Ой, княже. Опасное это дело. Ты и сам знаешь, сам слышал, что юродивая тебе крикнула. Что прощения просит, что любит и просит о сыне позаботиться. Они все только такие слова и говорят. Не мучь себя, отпусти…
— Не просто так я этот разговор затеял, — Михайло Васильевич вдруг начал закатывать длинный рукав на шёлковой рубашке, и протянул руку, показывая воеводе истинную причину своих переживаний.
— Матерь Божья, метка брачная, она же вроде как должна сойти, после смерти жены.
— Она и сошла, сразу после смерти моей Софьи, растворилась, пропала. А сегодня утром вдруг начала гореть, и вот она проявилась. Потому я и в смятении, не понимаю, что делать. Она умерла, или нет, или я женат на призраке.
Воевода встал, забывшись, взял руку господина за запястье, и внимательно рассмотрел обновлённый знак брачного договора. Почесал затылок, покумекал, сокрушаясь, что не силён в магических делах, но совет дать решился.
— Я вот как думаю, завтра поезжайте в дом её матери, поспрашивайте, видела ли она или слышала призрака, матери это дело хорошо чуют о своих детях. И если что-то эдакое у них тоже происходило, то сразу же сделаем так, как мой дядька поступил. Но и к сведущему человеку надо бы обратиться. Есть у нас один колдун, кто по загробным делам промышляет. Во дворец он не пойдёт, нам самим придётся к нему проехать, однако это лучше после девятого дня.
— А если она ко мне придёт ночью.
— Придётся попросить её уйти, больно, но другого способа нет. Мёртвым не место среди живых…
Князь встал, резкими движениями раскатал рукав рубахи, и как загнанный зверь сделал несколько шагов взад-вперёд. Тяжело даётся принятие, но воевода прав, мёртвым не место среди живых.
— Хорошо, будь по-твоему, завтра навещу Пелагею Андреевну, попрошу прощения за то, что не сберёг нашу ладушку, и узнаю, не было ли у них каких-то явлений. После отдам приказ, разошлём гонцов.
— Вот это мудрое решение, уж поверь мне. Выйдут все сроки и на сороковой день она точно упокоится. А если нет, то тогда уж к колдуну.
— На том и порешим, а пока оставь меня в покое, один хочу побыть…
Воевода поклонился и вышел, прикрыв за собой массивные резные двери.
Когда тихие шаги стихли, князь встал в центре покоев, закрыл глаза и прошептал в пустоту:
— Любовь моя, Софья, если ты здесь, дай хоть какой-то знак, я почую, утешь мою душу, что я не совершил ужасное, похоронив тебя…
Долго стоял, ждал и ничего. Ни дуновения, ни голоса, ни касания, и даже свечи не колыхнулись. Однако метка вдруг перестала гореть, но и не исчезла, она просто вернулась на своё место, словно княгиня жива…
— Или в этот же момент у меня появилась новая невеста, твою ж… Как я об этом не подумал. Неужели так быстро? И где теперь её искать, да и надо ли…
Глава 7
— Госпожа, простите меня, только что сам князь приехал по срочному делу, его уже проводили в красную горницу, встретили со всем почётом и уважением. Но он вас просит. Сказал, что душевную вашу боль понимает и сам чувствует, но разговор какой-то очень важный есть.
Пелагея Андреевна с раннего утра сидит в деревянном кресле и при свечах читает Священные Писания, чтобы хоть немного заглушить ту самую боль, о которой зять упомянул, но вряд ли понимает и чувствует. Ему-то что, похоронил одну, завтра женится на другой. Таких невест пруд пруди…
— Помоги мне, поправь повойник и подай чёрную шаль…
Служанка поспешно, но без лишних движений сделала всё, что приказала госпожа, и отступила, давая несчастной женщине выйти из покоев.
— Здравия желаю, Пелагея Андреевна. Нам бы наедине поговорить…
— Здравия желаю, князь. Оставьте нас! — холодным, бесцветным тоном тёща и зятя поприветствовала и служанок выгнала.
Дверь закрылась, а разговор вдруг замялся, обычно Михаил Васильевич за словом в карман не лезет. Но сейчас на него больно смотреть. Почерневший, обессиленный от боли утраты, но стоит прямо, такого не согнуть…
Очень хочется порыдать на его плече, оплакать свою дочь, да нельзя. Приходится держать себя, а слёзы оставить на потом.
Михаил вдруг сам подошёл, взял тёщу под руку и помог сесть в широкое деревянное кресло, и сам присел напротив, вздохнул и начал:
— Я не знаю, как сказать-то, чтобы меня правильно поняли. Когда возвращались с погоста, какая-то юродивая дева крикнула мне словами и голосом Сонюшки. Мне кажется её душа неспокойная, но я мужчина к таким делам не слишком приспособлен, не чую так, как чувствуете вы. Хочу попросить совет, а может быть, и у вас нечто похожее было.
— Что было?
Пелагея не сразу сообразила, о чём вообще идёт речь, какая юродивая, и при чём здесь голос Сонюшки.
— Хорошо, поясню с самого начала. Мой воевода говорит, что скоропостижно ушедшие люди иногда занимают тела, или говорят через слабых духом, через юродивых. Мне показалось, что Софья вчера попыталась со мной поговорить, но дело было в толпе, на улице, и я не смог эту девицу распознать. Беда в том, что мы так и не выяснили, кто нашу голубушку убил, а она должна знать. Вот и пришёл спросить, не виделили вы эту юродивую деву, через которую Софья со мной пыталась объясниться, она должна была и к вам зайти. Найти бы её, да поговорить напоследок, прощения попросить да узнать, кто причастен к этому чёрному делу…
Несчастная мать всхлипнула, покачала головой.
— Мне о таких не докладывают, чтобы не беспокоить, вряд ли к нам кто-то посмел бы заявиться.
— Может быть, спросить челядь? Мне это важнее важного…
Боярыня дотянулась рукой до серебряного колокольчика на столе и долго прозвенела, вызывая прислугу. Девица тотчас вбежала и низко поклонилась.
— Чего изволите? Может капель подать…
— Позже Тося, позже. Скажи-ка, не появлялась ли в нашем доме какая-то девица юродивая, не пыталась ли что-то сказать, — у Пелагеи язык не повернулся проговорить вслух то, что сейчас услышала от князя. Только лишь зная его характер, учинила допрос прислуги, ведь пока князь не убедится сам и не получит ответы, то не уйдёт.
Девица смутилась, пожала плечами и неуверенно прошептала.
— Была, аккурат пока вы на погосте были. Пришла и рыдала так, что наши псы завыли. С тиуном говорила, я ей одежды подала. А потом-то самое странное началось, наш-то Гром, псина страшная, уж его все боятся, но она к нему подошла и по голове погладила, а он её руку-то лизнул, а потом рвался с цепи за ней.
— Где она? — не сдержался и громом прогремел князь, пугая и без того запуганную деву. Она несчастная кулачок к груди прижала и чуть не зажмурилась, но ответила, заикаясь от страха:
— Так выгнала её Глафира, выгнала. И ушла дева, а куда никто не знает. Какая-то совсем пигалица, молоденькая, тощая, глазищи огромные и коса толстенная, но одета как чучело. Даже нищие лучше выглядят.
— Подай капель и сюда мне Якова и Глашку, вот стерва, как посмела-то, — простонала Пелагея, а когда служанка убежала исполнять приказ, повернулась к князю и призналась. — Сразу после смерти я её почуяла, Софью. Вернись ко мне, говорю, доченька. Я же тоже про юродивых знаю, это точно она была. Точно. И где теперь эту девицу искать, да и не отстала ли Софья от неё, раз мы такую оборванку слушать не стали? Горюшко, за что же мне…
В горницу громко топая, вбежал пожилой тиун, и следом побледневшая Глафира, вошла, поклонилась, но осталась у порога стоять.
— Рассказывайте…
Яков ещё раз поклонился и постоянно вздыхая, то ли от страха, то ли от трепета душевного начал рассказ:
— Она на брёвнах-то сидела и выла, так горестно, что сердце разрывалось. Я её в дом-то привёл, чаю да блинов подал помянуть. А она мне и говорит, что прощения просит, что ушла так рано и нас всех покинула. И любит всех. И ещё просила вас, матушка наша, госпожа, позаботиться о Богдане, потому как если князь, простите меня врать не могу такие слова, так вот, если князь женится снова, то Богдану при мачехе плохо придётся, только вы его бабушка у него остались, вся надежда на вас…
Слова Якова Петровича утонули в рыдании Пелагеи.
Пришлось несчастную мать приводить в чувства, и как только она выпила горькие капли, да начала ровнее дышать не хуже князя крикнула, не сдерживая ярость:
— Глашка, много на себя берёшь, не твоего ума дело было, не тебе и выгонять со двора деву. Всё, пошла с глаз моих. Сослать её в деревню, на чёрные работы в поле. И не напоминайте о ней. Как теперь искать-то эту юродивую. Как?
— Я снаряжу всех гридней, да и в управе подниму, воевода отыщет, он её видел. Найдём, допросим. На худой конец пристроим девицу достойно, раз она нищенка, так хоть позаботимся, благое дело – лучшее, что можно сделать для упокоения души.
Боярыня ещё раз всхлипнула и протянула руку к зятю, помедлила, но раз такой момент, то сказать решилась, после может и не случиться такого откровенного разговора.
— Сынок, никого у меня нет, кроме тебя и Богдана, дитятки моего родненького. Права Софья, тебе всё равно придётся жениться, умоляю, не отстраняй меня от внука. Позволь видеться и быть в его судьбе родной, а не чужой бабкой. Он же твой первенец и наследник, — хотела было повторить слова про то, как плохо внуку будет при мачехе, что только что услышала от Якова, но не решилась. Невозможно обвинять в плохом обращении новую жену князя.
— Двери моего дворца всегда открыты для тебя, распоряжусь, чтобы устроили покои недалеко от покоев сына, приезжай, когда вздумается. Особенно пока траур. Что будет после, сейчас сказать не могу, но одно знаю точно, что сына не оставлю. И теперь у него охраны и нянек вдвое больше.
Хотела было сказать Пелагея, что и у десяти нянек дитя без глаза и дворец не самое безопасное место, раз Сонюшка погибла, но промолчала, чтобы не сердить зятя. И то хорошо, что теперь они сошлись и стали даже ближе, чем до трагедии.
— Поезжай, найди эту деву и после позволь мне с ней поговорить.
— Непременно! Береги себя, ты нужна Богдану, матушка, в этом Софья права.
Пелагея Андреевна по-матерински трижды поцеловала зятя, перекрестила и отпустила с богом. А сама вернулась в свою светёлку ждать вестей.
Глава 8
Утром я проснулась от боли во всём теле, ох как непривычно спать на жёсткой лавке, подстелив только половик, да под голову положив свой же узел с вещами.
Но боль оживила, я ещё не привыкла к этому тельцу, оно кажется таким хилым, что от любой мелочи, от любого усилия пошатывает, покалывает, и хочется лечь, и лежать, но на мягком. А раз мягкого нет, то пришлось подниматься и приниматься за помощь старушке, хотелось бы пожалеть себя горемычную, но не буду злить судьбинушку свою. Ведь всё, что сейчас со мной происходит, намного лучше, чем лежать в гробу, да в сырой земле, из могилы я о сыночке не смогу позаботиться.
Я живая, а значит, шанс есть.
И снова дала о себе знать мысль о сыне и муже, как они там, что делают? Помолилась о них, слезу смахнула.
— Проснулась, красна девица? Старик уж ушёл на работы. Вишь, как оно там во дворце-то, до восхода надо встать да работать, не вздыхая. А ты туды рвёшься… Сейчас нашу баньку согреем, потом перекусим по малости, а после, как солнышко прогреет, пойдём на рынок, у меня там есть работёнка не пыльна, подсобишь. Да и купим тебе всё для вышивания, — очень уж распевно говорит старуха, некоторые слова протяжно, а у других окончания «проглатыват». Вот оно, моё упущение, — говорю я как боярская дочь, как жена князя, слишком речи у меня правильные, от этого и тот верховой мной заинтересовался.
— Молчать надо больше, — ворчу себе под нос и убегаю по первому делу. Пока Матрёна суетилась у печи, мне пришлось трижды сходить на реку, и с шатких мостков набрать воды. Вспоминаю чистейший родник во дворце, и какая в нём была вкусная вода. Даже в этом моя прошлая жизнь неустанно напомнила о себе.
Баней оказалась наша же избушка, воды согрели, да в углу за занавеской, где широкие щели, устроили баньку. Хозяйка ссудила мне душистый обмылок, чтобы волосы намылить. Уж на такие косы мыла много уйдёт, вода чуть тёплая, да не так много пришлось быстрее мыться, чтобы не остыть. Пока я волосы свои смывала, Матрёна и полы в доме протёрла от уличной грязи. Всё в дело, всё в работу, и вода, и время, и каждый угол.
В полумраке за занавеской я и тела своего не разглядела толком, одно понятно, что тощая, как палка. Кости, обтянутые кожей. Но ноги прямые, грудь красивая, если бы отъесться, да не работать в батрачках, то, может быть, и это тельце станет притягательным и мужскому взору приятным.
