Внезапно жаром по мне протекла не боль, не трепет страдания и любви, а ярость, недаром я дочь боярина, в бою ярова, ярость во мне спала до времени, но проснулась силой новою.
Плечи выпрямились, шаг стал увереннее, но пока и только, но зародилось семя возмездия, не спустить бы с рук грешникам содеянное.
— Не спущу! — прошептала так, что Матрёна вдруг перекрестилась и на меня покосилась с испугом. Чую, что пока могу с ней говорить, придётся свою тайну сказать, чтобы хоть она могла засвидетельствовать. Или лучше написать записку, да подать князю при случае.
— Я тебе должна признаться, чья я жена на самом деле…
— И чья же?
Открываю рот, чтобы назвать имя князя, и ком в горле, как репей колючий вызвал приступ кашля, да такого, что чуть пополам не согнуло.
Я опоздала. Правда во мне запечатана подлым обрядом. Враги ни секунды не теряют. Специально так сделали, чтобы я видела мужа, помнила и о сыне знала, но только лишь смотрела на них, а и приблизиться не смогла бы.
— Пошли домой, видать, вчера ты застудилась, вот тебя хвороба и догнала. Ох, беда с тобой.
Страдать и болеть мне Матрёна не позволила, надавала заданий так, что присесть некогда. И дровишек принести, и воды, скоро старик с работ вернётся, а у нас холодно, голодно.
— Воды скорей принеси-то! Да поживее, а то скоро завечереет…
Пришлось ведро хватать, да к реке идти по скользкой грязи, в который раз повторяя про себя, что хоть бы камней или досок бросить, всё легче было бы спускаться.
По глинистой, скользкой тропе вроде прошла, а на шатких мостках оступилась, и пришлось присесть на корточки, да рукой вцепиться в доски, чтобы воду зачерпнуть и не свалиться в холодную реку. Осторожно наклонилась и вдруг увидела в речной воде отражение, из-под воды, освещённая ярким солнцем, с опаской выглядывает из-за мостков какая-то девчушка. И не я это вовсе, а русалка, но это всего лишь отражение, никакой магии. Я ей махнула рукой, и она тотчас повторила, улыбнулась и смотрит огромными глазищами, моргает от удивления, словно призрака увидела. Не она призрака увидела, а я.
Миленькая, слегка курносая, огромные глаза, и тёмные брови дугой, а волосы светлые, породистая оказалась Василиса. Странное дело, почему такая суровая жизнь у неё сложилась. Но теперь понятна, причина ненависти к ней сестёр-близнецов – зависть первейшее зло, с неё, как обычно, всё и начинается.
Мои размышления подошли к самому вероятному ответу – Василиса бастард какого-то знатного папаши, который пожелал остаться неизвестным и о дочери не позаботился. Выкинул и забыл, а может, и не знал о её существовании, а теперь и вовсе концов её родословной не найти, нет желания возвращаться в нехороший дом, спрашивать. Да и не нужно, ничего мне эти знания не дадут.
— Василиса, ну что ты там застряла! Неси воду, а то печь прогорит, а чаю не дождёмся, — крик с порога заставил меня отбросить размышления и перестать любоваться собой, привыкать к себе новой. Зачерпнула воды и снова себя увидела, теперь уже в ведре.
Признаться, до этого момента, я специально не смотрела на воду, мне было страшно до оцепенения, увидеть новое, чужое лицо. Но встреча с мужем и молчание сподвигли на решимость, и какое счастье, что нет во мне разочарования. С таким личиком и новую жизнь прожить можно.
На душе стало спокойнее, я миленькая, не писаная красавица, но вполне приятная, с такой внешностью получить место во дворце будет несложно, там любят хорошеньких.
Иду в лачугу и припоминаю тот ужас, что испытала от своей немоты, при виде князя.
— Ох, не смогу я во дворце работать. Онемею и остолбенею, как только увижу его. Видать, кто-то знатно постарался меня проклясть. Что б им пусто было…
— Ну что ты там застряла и бубнишь себе под нос, ладо я старая, ворчу, а ты-то молодая. Умывайся, чтобы смыть с себя дурь, может, очухаешься. Горе луковое свалилось на наши плечи, сил нет терпеть…
Не знаю почему, но меня вдруг начало раздражать ворчание Матрёны, понимаю, что я у неё сейчас в приживалках, и хлеб её ем и лавку жёсткую занимаю. Но скоро моё терпение на тычки и оскорбления закончится, и тогда мы точно разругаемся, как кошка с собакой.
Молча наливаю воду в чугунок с приготовленной крупой, во второй чугунок для взвара, и скорее за своё рукоделие. Лучше молчать и работать, чем обращать внимание на всё то, что меня окружает. Смахнула крошки со стола, разложила покупки и решила, что ничего замысловатого вышивать не буду. Ткань приятная, мягкая, и на ней хорошо бы смотрелась простая вышивка светлыми нитками, а у меня цвета насыщенные, яркие, весенние цветочки надо делать по краю, и не подшивать, а замахрить края, потом мережку или красивый стежок белыми нитками, чтобы закрепить. Получится нежно и красиво. В любом случае дорого эти платки продать невозможно…
Что-то всё думаю, думаю, и не заметила, как погрузилась в работу. Словно уснула, ничего вокруг не существует, что-то Матрёна ворчит, чем-то у печки громыхает.
А я уже платки осторожно нарезала ножничками и вставила в пяльцы, нитку вдела в иглу, и…
И потерялась.
Всё окончательно растворилось, я вдруг стала собой, княгиней Софьей, и вокруг меня красивые палаты, и светло от большого окна, и пяльцы мои, и нитки золотые, и так мне хорошо, что я вдруг запела.
Пою и вышиваю совершенно не то, что собиралась. А узор необычный, такие узоры обережными называют, помню, как меня старая нянюшка давным-давно учила, что у каждого стежка есть своё значение, как буквы, а когда стежки собираются в затейливый узор, умный человек, да знающий, может это послание прочитать.
Я не узор вышиваю, я послание шью какое-то, сути сама не понимаю, но работаю так быстро, что игла греется.
А вокруг меня какие-то сияющие нити вьются, словно золотые волосинки на ветру. Я возьми, да подцепи одну золотую волосинку, да и вдела в иглу с обычной нитью, да и продолжила вышивать. Шила, покуда пальцы не заломило от усталости, но вокруг всё ещё светло, и тепло, не хочется, но придётся работу заканчивать. Воткнула иглу в ткань, опустила руки, и свет мгновенно погас. В тёмной лачуге горит одна свеча, и на лавке сидят старик со старухой и смотрят на меня, как на чудо-юдо.
— Ой, стемнело, я ужин-то пропустила?
— Кто ты такая? Ведьма? Обычные девы так не работают. В темноте, да так быстро, что игла сверкает. Покажи, может, просто никами напутала, а мы тут диву даёмся? — старики как дети с лавки подскочили да ко мне, не дождавшись, когда я им подам пяльцы:
— Да, вроде получилось, но не то, что я хотела. Ой…
Сама опускаю взгляд и понимаю, что почти закончила узор, заполняющий почти всё полотно, какой обычно неделю шью, а тут за считаные часы, неудивительно, что пальцы заболели.
— Вот именно, ой! Василиса, что-то с тобой не то, не иначе мы у себя ведьму приютили. Я не против вашей сестры. Но уволь, боюсь… Завтра же, чтобы ноги твоей у нас не было. Мы не злыдни какие, на ночь глядя на улицу даже ведьму не выгоним, ночуй. Но мы уйдём к соседке, а утром вернёмся, а ты с рассветом уходи, забирай своё рукоделье и забудь о нас, но милость помни, не греши супротив стариков. Мы тебе зла не желаем, — вдруг проворчал дед Пантелей и отошёл на безопасное расстояние, и Матрёна за ним.
Сижу и не верю своим ушам, чем же я их так удивила? Сияющим золотом узором…
Постойте, золотом? Провожу пальчиком по узору, чтобы почувствовать плотность шва и от него едва заметные сияющие искорки, рассыпаются.
Это так красиво и завораживает, что я, кажется, снова погружусь в беспамятство, и главное, понятия не имею, что такое я создала. Ещё раз провела уже всей ладонью и прижала сильнее, сияющий блеск остался на руке:
— Вы это видите? Блеск?
Поднимаю голову и понимаю, что они уже успели сбежать. Жаль и страшно, завтра утром мне придётся уйти, и забрать с собой эту вышивку, простым людям такую вещь оставлять нельзя.
Встала, потянулась. Ноги занемели, рук уже не чувствую.
Я правда очень устала…
Так устала, что хочется просто закрыть глаза и ни о чём не думать. Но в груди всё дрожит от чего?то гораздо более сильного: где?то глубоко внутри сжимается холодный комок страха, а поверх него, словно солнечные лучи, разливается сладкая, почти запретная эйфория, такая же золотая, как эти нитки, какими я только что вышивала. И эти ощущения, такие противоречивые и яркие, сейчас важнее всего.
Плеснула себе остывшего взвара в плошку, взяла один постный блин, кашу не хочется, да и сил нет ложкой работать. Быстрее поужинала, да и спать.
Сегодня даже не заметила, насколько жёсткая деревянная постель, насколько воняет старый полушубок, каким я укрываюсь, а всё потому, что я вдруг решила, под голову положить совой вышитый узор. Закрыла глаза и провалилась в тепло, в приятное чувство защищённости, так и проспала до первых петухов. Проснулась и вспомнила что я теперь опять бездомная.
— Пора во дворец, и что бы там ни происходило, я ни за что не отступлю. Теперь точно нет.
Сунула вышитый платок за пазуху, собрала своё новое рукоделие, в шаль завязала, вздохнула и вышла на улицу. На дворе по-весеннему свежо, сырость с реки сквозь шаль пробирает, от чего совсем тоскливо, с этой минуты крыши над головой у меня нет.
Никто из соседской лачуги со мной прощаться не вышел. Но чувствую, что наблюдают за каждым моим движением и со страхом. Главное, чтобы они меня не выдали и не оговорили напраслиной, если вдруг случится какая-то пакость, мор какой начнётся, скотина начнёт дохнуть, я в списке ведьм первой и окажусь.
— Не приведи Бог, — перекрестилась и вошла за ограду. Не успела опомниться и понять, куда лучше идти, как ноги сами «выбрали» короткую дорожку к дворцу, через проулки, да на тракт, а там всего ничего и я уже чувствую в себе силы. Сейчас всем покажу, кто тут главный, неужели меня и не возьмут…
Я же дворец знаю, и все порядки, и уставы…
Вот только я знаю его богатую сторону. А изнанка меня тут же и встретила, да не стала расшаркиваться, быстро показала, какое у меня теперь место — последнее, среди таких же подёнщиков, ищущих хоть какую-то работу во дворце. Я для них помеха, стоило подойти к главным воротам, как тут же и получила и насмешки, и угрозы, и даже толчки.
А ответить не могу…
Чем ближе я к своему мужу, тем сильнее на меня действует проклятье. Стою в ужасе, хлопаю глазами, чуть не плачу, потому как вышел младший ключник и начал отбирать тех, кто сегодня нужен на работы. Почти все ему знакомые, низко кланяются, слова льстивые говорят, а он довольный улыбается, и угодным выдаёт деревянный ярлык, чтобы по нему можно было пройти через врата крепости. Кажется, что всех набрал, ещё раз окинул скучающим взглядом толпу страждущих, и вдруг заметил меня, поманил пальцем и пристально рассмотрел.
— На работы?
Голос скован, сказать ничего не могу, но киваю.
— А что молча? Немая…
Слёзы брызнули из глаз, и я снова киваю. Шанс попасть во дворец был так близко, и я его упускаю…
— Немых здесь не нанимают, уходи, симпатичная, но сама понимаешь, господам нужно выказывать почтение, и благодарность, выслушивать поручения, и всё такое. Для грязной работы ты тощая. Так что нет, не могу взять. Не трать время, ищи работу на рынке… Эй, всех, кого выбрал, пошли со мной, напомню, что траур, вести себя тихо, на глаза знатным не попадаться…
Ворота закрылись, а вместе с ними и моя последняя надежда накрылась. Но я услышала, что этот тиун вредный, и редко выходит. Бывает, что требуются простые прачки или скотницы, или на кухню работницы, тогда забирают всех без разбора. Но как переждать этот день и ночь, и, если не возьмут снова, что делать? Ещё раз попытать счастье у матери? Вдыхаю и иду в сторону рынка. Стоило отойти от кремля на приличное расстояние, так и голос появился, и дурнота спала.
— Может, и не стоит рваться во дворец, раз я как растаявшая снежная баба, — пожимаю плечами и понимаю, что всё равно вернусь, не могу иначе.
Глава 10
Платон Антипович сделал ежедневный короткий доклад по срочным делам, и замолчал, словно есть, что ещё поведать, да не решается. Князю пришлось самому допрос учинить, ведь самое главное так и не сказано.
— Юродивую нашли?
— Помилуй, княже, нет! Как сквозь землю провалилась. Обыскались, — развёл руками и слишком уж выразительный жест получился, да невпопад, словно шут на ярмарке, уж так старается…
— Видать, не так хотелось найти, помнится, как кто-то из твоей кареты вытащил какую-то пустяковую вещицу, так ты за то дело наглеца из-под земли достал. А здесь деву обыскались, не иголку в стоге, не синицу в небе, да она и не прячется.
— Иногда то, что на виду, труднее увидеть. Скорее всего, душа княгини уж на тот свет перешла, и от девы отстала. Зачем болезную пугать допросами. Она и так богом обижена, ведь юродивая.
— Мы могли бы о ней позаботиться, — князь сказал резче, чем собирался, разговор в нём злость множит, особенно упорное нежелание воеводы исполнять приказы должным образом. Да ладно бы это, но Уваров настойчиво гнёт свою линию, и уж наставнический тон в голосе проявился, от которого раздражение только усиливается.
— Не о ней, ты всё думаешь, что в неё вселился дух Софьи? Пагубные мысли, с таким жить тяжко, а то и опасно. Живым – живое, мёртвым – мёртвое. Тем более, метка брачная так быстро объявилась. Видать, есть уже истинная дева, судьбой предназначенная. Может быть, лучше её поискать…
Сорвало терпение князя:
— Траур у меня! Траур по жене, метка не твоего ума дело! Сам справлюсь. Ищите юродивую и не пугайте несчастную. Пусть привезут во дворец и обходятся с ней ласково, это приказ. А если не исполните, пеняй на себя, а когда мне новую жену искать без твоего совета разберусь!
— Хорошо, отыщем, из-под земли достанем. Но есть ещё одно дело, не вели казнить, вели миловать, — Платон начал по обычаю гонцов, пришедших с недобрыми вестями, видать, решился сказать совсем уж пакостное. — Дело некрасивое выворачивается, не хотел говорить, но обязан. Потому хочу напомнить, что в подземелье был один преступник, пойманный с поличным, яд пронёс во дворец, с кем хотел встретиться так и не признался до сего дня.
— К чему ты клонишь? Он назвал имя?
Воевода опустил голову, словно сам повинен в том, что сейчас собирается сказать, испытал терпение князя и решился:
— Не просто так я прошу тебя, князь, отступиться от Софьи и забыть её. Сегодня утром этот человек признался, что зелье принести во дворец ему наказала сама княгиня. Я не хотел говорить, ведь она уже на том свете и имя её порочить грешно. Но не просто так та юродивая на улице крикнула: «Прости меня!». На ней был какой-то грех, и она готовила покушение, иначе зачем ей это зелье, ради забавы такие яды не покупают. Не узнаем теперь против кого она ополчилась, но…
Князь вскипел от ярости, но от кулачной расправы сдержался, будь он простым мужиком, то сейчас ты за длинный язык воеводу проучил бы.
Но он князь:
— Ты, часом, не белены объелся, Платон Авдеевич! Как у тебя вообще язык повернулся такую мерзость сказать на Софью? Я тебе доверял, ты был моей правой рукой, а теперь оговариваешь мою покойную жену и не исполняешь приказы так, как должно? Я не провидец, но обман чую за версту. Стража, возьмите нашего воеводу и посадите в его покоях до моего распоряжения…
— Воля твоя, я делал всё как лучше, этот человек помер, допросить его не сможешь, мне не доверяешь. У тебя есть один выбор, оставить всё как есть, просто забыть Софью и не ворошить сие тёмное дело. Даже про юродивую забыть, что ушло, того не вернуть…
— Уйди с глаз, тоже мне умник, всё у него из уст мудрость сыплется, когда надо и когда не надо, а теперь мою мудрость послушай: жди в своих покоях, решение по тебе я скоро приму, не думал, что так дело обернётся, и жену потеряю, и друга верного…
Воевода поклонился и вышел, быстрее чем стража решилась обступить бывшего верного соратника князя и сопроводить в покои под арест.
Не такой и верный оказался.
Арест воеводы – плохой знак. Боялись люди, что охватит князя чёрная тьма, и начнёт он во всех видеть врагов и виновников гибели молодой княгини. Двери только закрылись, а по дворцу уже полетел слух о жестокости князя, а ведь никакой жестокости ещё и не случилось, все зубы да рёбра у Платона целы.
— Как у него язык повернулся, ведь ясно как божий день, что кто-то решил Софью опорочить, подлецы, не просто убили, но и грязь начали лить на её могилу. Не боятся ничего, ничего святого у людей.
Проворчал, а про себя подумал, что до этого момента дело было слишком загадочное, а теперь прояснилось, и зацепки появились, надо бы ещё раз допросить личную служанку Софьи, пока до неё не добрались недруги. Но скорее всего, она уже всё сказала, что ничего дурного не видела и не слышала, сидит теперь как в воду опущенная, слёзы льёт беспрестанно, что не заметила, как госпожу погубили.
— Ох, душа моя, где же ты, подсказала бы, что за напасть тебя сгубила…
Михаил Васильевич поднялся с кресла с высокой спинкой, с резьбой причудливой, да подушками мягкими, вспомнилось, как всего-то на прошлой неделе жена вошла в кабинет и со смехом, со словами ласковыми села на его колени, дразня устами сахарными, пальчиками нежными перебирая его кудри, возбуждая ретивое, попросила о какой-то мелочи.
— О чём она меня просила? Ведь мелочь какая-то, совершенный пустяк, сердцу приятный. То ли цветок заморский или украшение, а может быть наряд или кокошник с самоцветами?
Встал князь посреди залы, стоит ошалело и вдруг осознаёт, что в памяти не осталось облика жены, только запах цветочный, только ощущение той радости, что она дарила ему по ночам, даже голос в памяти перестал звучать.
— Это колдовство! На нас кто-то навёл порчу. Я не могу вспомнить голоса своей лады, не могу вспомнить её улыбку. Оморочка…
Сорвался с места, вышел из кабинета и, оттолкнув удивлённого охранника, пробежал в детскую, встал над кроваткой, где сладко спит сынок, и снова попытался вспомнить личико жены.
Ничего…
Заметил на подушке маленький платочек, вышитый рукой милой Софьи, осторожно взял его, чтобы не потревожить сон младенца, поднёс к лицу, желая вдохнуть хотя бы остатки запаха цветочных масел душистых, на мгновение словно просветление наступило, вот оно любимое личико жены, сияющее нежностью, сверкнуло и снова пропало.
Няньки по углам сидят, в стены вжались, дрожат от страха, никогда таким князя не видели, особенно в детской.
