Я, конечно, не Цезарь, но вполне себе многозадачный.
Могу одновременно вопрос с неожиданно возникшим в моей жизни ребенком решать и глотки давить тем, кто хочет этим воспользоваться… И на все сил хватит. И времени…
Вот только времени мне как раз и не хватило тогда.
Еле успел.
Глава 6
Воспоминание о том, как увидел возле дома, где, по имеющейся наводке, должны были сидеть мой сын и та странная девка, что по какой-то причине вписалась его воспитывать и спасать, торпед Шишка, до сих пор у меня вызывает жесткий ступор.
Короткий, конечно, потому что много времени, чтоб в себя прийти, мне никогда не требовалось, но, черт…
Сама мысль, что я мог тупо опоздать, задержаться, почему-то наивно думая, что сын, который реально оказался моим сыном, тут тест был вполне категоричен, никуда от меня не денется… Эта мысль тупым ржавым гвоздем сидит до сих пор в башке, рядом с такими же похожими, но еще более тупыми. И еще более ржавыми.
Все же, зря я ругал когда-то свою судьбу, ненавидел ее даже, думая, что жестко она надо мной поглумилась, забрав единственных близких мне людей, бросив в детдом, лишив всего, что дорого было.
Она мне с лихвой за эту насмешку отплатила, подсовывая море возможностей, которые только и успевай хватать.
Я успевал.
И там тоже успел.
Торпеды Шишка не ожидали, что их у домика старого вора Тихого, о котором у нас в городе легенды ходили, встретят не испуганная девка с пацаном, а я с Серым… Не повезло им, что ту сказать… А мне – повезло.
И нет, когда я увидел ее, напряженно всматривающуюся в проем двери и пытающуюся закрыть моего сына от опасности своей худой спиной, это тоже не завело.
Что-то похожее на уважение… Да, испытал. Но не больше.
В конце концов, торпеды могли ошиваться в саду Тихого для полноты картины, чтоб меня еще больше запутать… Сын мой, да, вопрос с его местонахождением возле меня – дело решенное. А вот вопрос с его добровольной нянькой…
Про нее тоже сведения мне к тому времени принесли.
И ничего в них такого не было, за что можно было бы зацепиться… Разве что… Детдом? Не такой, как у меня, конечно же, куда более благополучный, спокойный, но все-таки, все-таки…
Да и попала она туда в сознательном вполне возрасте, до этого жила с дедом и бабкой. И из детдома вышла не в свободный космос, как я и мои друзья, а в свою квартиру, которая ей досталась по наследству. А дальше… Медицинское училище, работа в реанимации… Место работы не меняла. В самой больнице слухи самые разные о ней ходили, кстати… И о том, что спит с начальником отделения, и еще с врачом-реаниматологом, и о том, что характер неуживчивый. Но по самой работе нареканий не было. Кстати, там, при больнице, работал сторожем, плотником, электриком и всем остальным подсобным рабочим тот самый легендарный вора Тихий, в свое время гремевший на всю страну, как лихой налетчик, а потом как мастер ножей. Его перышки, легкие, верткие, бритвенно-острые, славились среди людей, умеющих ценить качество.
Я и не знал, что он все еще живой, настолько давно уже ничего не слышал о нем. Думал, что пропал, как многие из них, старых законников, не признавших новых правил, новых хозяев жизни, пропадали. А он, оказывается, все это время тихо жил, вор Тихий… И недалеко от меня.
К тому же, сына моего привечал, вот уж сюрприз. А еще прикрыл его, рискнув своей старой седой головой, получил по ней и валялся в больнице с сотрясением.
А девчонка с моим сыном прятались в его хибарке. От кого? От Шишка? Когда они успели ему дорогу перейти?
Информации по этому моменту у меня не было. Пока.
Мотивы Тихого, внезапно решившего рискнуть собой ради чужого пацана, тоже были неясными, и мне следовало еще в этой стороне порыться, но уже потом.
Сначала необходимо было забрать сына. Потому что, совершенно неважно, с какой целью его нашли и мне подсунули. Главное, что не ошиблись. И этот дерзкий щенок, так нагло и знакомо щерившийся на меня при первой встрече, реально мой. Кровь моя. А это много для меня значило. И значит.
Девку с пацаном мы с Серым, после разборки с шишковскими торпедами, забрали из той развалюхи и отвезли в мой дом.
Потом я уехал, разбираться с внезапно свалившимися на меня новыми обстоятельствами, и усилил охрану дома на всякий случай.
Вернулся ближе к вечеру, предварительно побывав у Тихого в больнице, но так ничего толком и не выяснив.
Мелкого пронаблюдал издалека, на участке, плавающим в бассейне. Счастливым и беззаботным, какими только могут быть мальчишки в десять лет.
А девку…
Девку нашел в библиотеке, в кресле.
Спящей.
И вот тогда меня и накрыло.
Смотрел на нее, такую мелкую, практически утопающую в большом мягком кресле.
Смотрел и не мог взгляд отвести.
Она спала, чуть повернув голову набок, короткие светлые волосы в беспорядке упали на лоб, закрыв глаза. Губы, неожиданно четкие, красиво очерченные, жалобно подрагивали, словно во сне девчонка видела что-то не очень хорошее.
Я стоял, потом присел на корточки перед ней, оказавшись на одном уровне с лицом, наклонился и, не удержавшись, вдохнул запах волос, поразивший меня в тот момент своим тонким и в то же время будоражащим ароматом. Ни одна из моих баб так не пахла. Я понимал, что это – не духи, крем или что там еще, чем бабы мажутся обычно. Нет, этот запах, свежий, чистый, с тонкой нотой чего-то медицинского, острого, был именно ее, девчонкин.
В этот момент она повернулась, умащиваясь поудобней, сглотнула, и я увидел, как дернулась тонкая длинная шея. А еще увидел татуху, прямо возле уха, чуть снизу. Ничего особенного, абстракция какая-то, несколько треугольников, едва намеченных, изящных.
Я не любил рисунки на женщинах.
В той среде, из которой я вышел, любой рисунок на теле что-то значил. И одновременно клеймил. У меня тоже хватало таких оттисков прошлого опыта. От некоторых я бы с удовольствием избавился… И потому люди, добровольно наносящие себе на кожу татуировки, толком не понимающие их значения, меня раздражали. Слишком много в нашем мире зависело от случая…
Я знал мужика, которого убили на пляже гопники просто за то, что у него на плече была набита русалка – очень нехороший знак, с которым в зоне ему пришлось бы несладко… Но тот мужик был моряком, в их мире русалка ничего не значила. Очень глупая смерть, просто из-за тупого рисунка на коже.
Потому меня удивило мое желание коснуться странных треугольников на длинной нежной шее девчонки.
Удивило, но не остановило.
Я протянул руку и провел пальцами по коже, мгновенно под моими прикосновениями покрывающейся мурашками… Я до сих пор помню это ощущение. До сих пор подушечки пальцев покалывает тем самым первым, фантомным касанием. И удовольствием, прострелившим по нервным окончаниям.
Она спала, маленькая, испуганная. Беспомощная. В моем доме. В моем кресле.
И я мог с ней все, что угодно, сделать в тот момент.
И один бог знает, как мне было трудно сдержаться!
Я, забыв про все на свете, гладил и гладил ее шею, наслаждаясь нежностью, какой-то невинной совершенно прозрачностью и отзывчивостью. Мне казалось, что от моих касаний даже кровь стала быстрее бежать под этой хрустальной белизной.
Смотрел на свои пальцы, такие темные, на контрасте с беззащитной светлой кожей. Словно захватчик, разбойник, в любой момент готовый смять эту хрупкость. Подчинить. Так легко было перехватить тонкую шею, чуть сжать, давая почувствовать, кто тут хозяин. Кому тут все принадлежит.
Девчонка, словно ощутив присутствие зверя, жалко дернулась, не просыпаясь, и я убрал пальцы.
А потом и вовсе отстранился, сел в кресло напротив.
От греха подальше.
И так сидел, смотрел, как она спит.
Анализировал свое помрачение, свое ненормальное совершенно желание сделать что-то такое с ней, совершенно мне ненужной, странной и, вполне вероятно, опасной женщиной.
И думал, что она – опасна для меня.
Слишком легко как-то теряется контроль, когда она рядом. В доступе.
И надо с этим что-то делать.
Снаружи бегал мой сын, с существованием которого я примирился головой, но еще не сердцем.
Снаружи шумел большой и враждебный мир, в котором я больше не был один.
И с этим тоже требовалось что-то решать.
А потом девчонка проснулась.
И испугалась.
Вкусно очень.
И я подумал, что хочу ее.
Просто хочу.
В свою постель пока что.
А если хочу, то почему бы и не взять?
Вот только надо решить, как ей об этом сказать. Чтоб не спугнуть. Хотя… У меня был опыт в решении таких вопросов, и никаких сложностей я тут не видел.
В конце концов, все продается и покупается, не так ли?
Каким наивным идиотом я был, надо же…
А судьба в очередной раз решила пошутить. Вот только мне до сих пор не смешно ни разу.
Глава 7
Аня в моих руках сначала застывает, словно каменея, а затем, осознав происходящее, пытается выворачиваться, упирает ладони в плечи, мычит сквозь поцелуй что-то протестующе, но я проявляю упорство.
Я уже слишком хорошо ее знаю, чтоб просто так опускать и сдаваться.
Если бы делал так с самого начала, то вообще бы ничего не было у нас! И Аленки бы не было.
И нас бы тоже не было.
А мы есть.
Мы сейчас, несмотря ни на что, есть.
Да, я – тот еще паранойик, что вообще не удивительно, учитывая, сколько раз за время нашего с ней знакомства, успевал буквально в последний момент. Тут спасибо судьбе, конечно, да.
Но ощущение, что постоянно над пропастью, постоянно в жестком цейтноте, сводит с ума.
И сегодня я в очередной раз свихнулся.
Информация, что Аня поехала в отель на встречу с чиновником, буквально позавчера прибывшим в город для проверки именно той больницы, где моя женщина работает старшей медсестрой детского отделения, прилетела прямо во время деловых переговоров с новыми партнерами. Они мне не нравились, эти партнеры, слишком уж уши нового губера торчали из-за их спин, но реалии сейчас таковы, что нужно договариваться, а не воевать.
Про чиновника я знал, естественно, я всех новых людей, крутящихся рядом с моими близкими, пристально изучаю.
Аня уже привыкла к постоянному контролю, к тому, что в фойе больницы сидят мои люди, что за садом Аленки, школой Ваньки приглядывают двадцать четыре на семь.
Поначалу она, конечно, кривилась, но не сопротивлялась никогда, проявляя редкое для женщины здравомыслие.
Вот только запрещала мне лезть в ее работу, в отношения с начальством, недавно, кстати, сменившимся. На место офигенного мужика, реально очень крутого детского хирурга, пришел другой заведующий.
И, естественно, новая метла тут же принялась выметать всех неугодных. В отделении начались чистки, какая-то непонятная и ненужная кадровая возня.
Аню не трогали, дураков и самоубийц на таких должностях не водится, но чуйка у меня работала в этом направлении серьезно.
Слишком морда у этого заведующего была пакостная. Таких мы в детдоме били. Просто так, превентивно, так сказать, профилактически. Чтоб сходу обозначить, в какую сторону не стоит пакостить, если что.
Но тут я не мог ударить… Верней, мог, естественно, но… Ане бы это не понравилось.
Да и повода новый заведующий не давал, на самом деле. А пакостную морду и иногда легкое раздражение Ани, вырывавшееся по его поводу, к делу не пришьешь.
Нет, если б она хотя бы намекнула, что не рада ему, что не хочет его видеть в своей больнице, я бы не церемонился. И заведующий мгновенно сменил бы род деятельности, даже несмотря на то, что был ставленником нового губера и имел лапу в столице.
Я эти толстые лапы очень даже неплохо обрубать умею…
Но Аня ничего не говорила, парни из группы слежения тоже не докладывали… А у меня внезапно нарисовались проблемы в бизнесе, впрочем, когда их не было-то? Постоянно то одно, то другое.
Потому заведующий был пристально изучен и оставлен в покое.
До поры, до времени.
