Снизу раздался шум падающего тела и витиеватые ругательства на франкийском.
— И боль притупляет, — док уверенно кивнул и достал из кармана второй пузырёк на шнурке. — Отдадите Огюсту. Откат — два дня жуткой сонливости и сильный голод.
Тьен молча качнул головой, развернулся и живо спустился по лестнице вниз. Франкиец встречал его уже на крыльце мрачно смотревшего глазницами узких чёрных окон дома.
— Дом пуст уже очень давно, — сообщил тихо он. — И заперт, но это не проблема совершенно. Где нам взять экипаж?
Тьен огляделся по сторонам, оценивая обстановку. С высоты птичьего полета она выглядела куда более приветливо.
— Нам нужно найти кого-то из местных, кто сможет подсказать, где можно раздобыть экипаж или хотя бы лошадь, — задумчиво произнес он. — Пойдем, там дорога в деревню. Я вроде бы видел горящие окна в домике на перекрестке. Обычно трактиры и постоялые дворы располагаются именно так.
Франкиец кивнул, не задавая больше вопросов. Любопытно, конечно, откуда у милорда столь обширные познания о придорожных тавернах, но для пустой болтовни точно не то время.
Они бесшумно двигались по узкой мощеной дорожке, внимательно вглядываясь в стремительно надвигающиеся сумерки. Вскоре впереди действительно стал заметен тусклый свет, пробивающийся сквозь ставни просторного низкого дома с широкой круглой площадью перед ним. Подойдя ближе, путники услышали приглушенные голоса и смех.
— Я был прав, это что-то вроде постоялого двора, — произнес Тьен, направляясь к двери.
Внутри было светло и многолюдно. Популярное местечко, сразу видно. Видимо, кормят тут вкусно, во всяком случае чувствительный нос Оберлинга сразу же уловил запах жареного мяса, тушеной капусты и свежих копченостей. Тяжелого духа тухлятины или испорченной еды не имелось вовсе. Коренастый мужчина с густой бородой, протирающий стаканы, мрачно уставился на посетителей, но промолчал, и Тьену пришлось заговорить первым.
— Добрый вечер, — подошел к стойке Тьен с независимым видом снимая перчатки. — Нам нужна помощь. Где мы можем найти экипаж? Мы… путешествуем, но вынуждены были отправить свой дилижанс обратно, в…
Он оборвал свою явную ложь на полуслове, быстро поняв, что в ней совершенно нет нужды. Здесь не задавали вопросов.
Мужчина окинул гостей совершенно равнодушным взглядом и кивнул в сторону самого дальнего и темного угла.
— Спросите у Тима, он обычно знает все, что происходит в округе, — сказал он, возвращаясь к своему занятию.
За небольшим столиком в тени потолочного ската сидел пожилой мужчина с седыми волосами и глубокими морщинами на лице. В ответ на его вопросительный взгляд Тьен снова повторил свои вопросы:.
— Добрый вечер. Нам нужна помощь. Где мы можем найти экипаж?
— Экипаж… А чего ж не мобиль? У нас ведь тут станция извозчиков, хе-хе! — старик усмехнулся, потягивая из деревянной кружки нечто, остро пахнувшее крепким алкоголем. — У меня есть несколько лошадей. Какую именно вы хотите?
Тьен тяжко вздохнул, покосившись на Огюста. Лошадь под волком… Ну да, это было бы презабавное зрелище. Впрочем, в отличие от бедолаги Шардана, у всех Оберлингов имеются крепкие волчьи лапы. До Брюста добежать не проблема.
— Нам нужнаодналошадь, — выдавил он из себя наконец.
— Самая смирная и удобная, —нервно добавил Огюст, мучительно вспоминая порядком подзабытые уроки верховой езды. Давно не покидавший столицы Шардан предпочитал комфорт и скорость более современного транспорта. Таксомобиль, извозчик, на худой конец — конка. Но верхом? Слишком экстравагантно даже для него!
— Есть и такая, — старик ухмыльнулся, и взгляд блеклых глаз насторожил обоих путников. — Чумою зовут…
***
Оставшийся на борту доктор предпочёл сбежать в тишину салона. Ему было неспокойно, даже тревожно.
Кажется, он окончательно теряет голову, становится беспечен и рассеян.
Когда последние крохи хвалёной невозмутимости рассы?пались пеплом? Доктор отчётливо помнил ту ночь. Роскошный гостиничный номер, тяжёлый дух немощи, разметавшиеся на влажной подушке тёмные волосы. Женщина с телом богини и взглядом больного ребёнка. Тонкие пальцы, вцепившиеся в его ладонь, и собственные опрометчивые слова, прозвучавшие, словно клятва:
— Вы не умрёте, пока я рядом. Я обещаю. У вас обязательно всё будет хорошо.
Тем утром он просто сбежал, запрещая себе даже думать о ней. Но судьба вновь посмеялась над его планами. Она часто насмехалась над ним.
Лиам Соверьен любил свою жену. Она была его душой, его ангелом, светом всей жизни. Исцеляя других, он не смог спасти любимую — это ли не злая ирония Фатума? С того дня Лиам твёрдо решил остаток жизни посвятить высокому служению медицине. Не размениваться на внимание к собственным нуждам, не тратить на себя время и средства. Он дал слово, и сдержать его оказалось не так уж и сложно.
Работай в больнице от первого зажжённого уличного фонаря и до рассвета без выходных, выжигай свою силу до дна, каждый день отдавая себя нищим, сирым, больным и заблудшим. И уже очень скоро ты станешь похожим на серую тень. На бессмысленно бегающую по кругу усталую конку, запряжённую грустной голодной лошадкой.
В душе была пустота, которую ничто не могло заполнить. В первые несколько лет каждый день начинался болью и тоской, а воспоминания преследовали его, как призраки прошлого. Он часто ловил себя на мысли, что ищет её в толпе, надеясь увидеть знакомый силуэт или услышать её ласковый голос. Без неё дом стал холодным и безжизненным, каждый уголок напоминал о ней.
Но время, хоть и медленно, всё же лечило раны. Постепенно боль утихла, превратившись в светлую грусть. Он научился жить с этой утратой, находя утешение в воспоминаниях и продолжая любить свою Лючию. Ему так казалось. Он хотел бы так думать.
Пока эта темноволосая девушка с глазами ребёнка не ворвалась в его жизнь.
Одно робкое прикосновение, пара слов — и всё летит под откос. Перед глазами встают её пухлые губы, обветренные лихорадкой, бледность алебастровой кожи, тонкие белые пальцы, упругие кольца волос. Влажная прядь над высоким лбом. Волнующий запах, бархатный голос.
Почему так случилось?
Он давно запретил себе быть мужчиной и даже привык к этой роли, тщательно избегая доступных женщин. Восстанавливался после работы в больнице с помощью накопителей. Это всё Яхор и его изобретения — когда он пришёл в больницу и спросил про добровольцев, Лиам вызвался первым. Резерв у него был немаленький, и естественное восстановление шло мучительно медленно. С накопителями дело быстро пошло на лад, и целитель был абсолютно уверен в себе.
За это и поплатился. Нет, не вполне очевидные женские прелести Лив сыграли с ним столь злую шутку. Он ведь ещё достаточно молод, и мужское естество ещё требует выхода… Эта малодушная мысль поначалу казалась спасительной, сразу же все объясняя. Но лгать самому себе глупо. Сама того не заметив, эта женщина влезла ему под кожу.
Надо признать, она довольно долго ухитрялась его не замечать. А он наблюдал издалека за компаньонкой Беллы Кимак с удивлением и любопытством. Откуда она взялась такая? Смелая, искренняя, по-детски непосредственная. Вся — словно открытая книга. Ещё не прочитанная история. В госпитале сестрицы кидали ей в спину презрительное: “Шлюха!” Он слышал это, но не верил. За годы работы с придонными обитателями туманного Льена доктор многое повидал. Усталые женские лица, погасшие раньше срока глаза. Похоть, низость, порок и падение в бездну. Он давно научился не судить людей. Не его это дело.
Лив была другой.
Она просто играла с людьми, словно с куклами. Искренне, радостно, от души забавляясь процессом, как малый ребёнок. Общалась с мужчинами, расточая лукавые взгляды и многообещающие улыбки, наслаждаясь своей маленькой женской властью.
Доктор не мог понять, что именно в ней его зацепило. Может быть, её способность оставаться цельной, чистой и светлой, несмотря на все обстоятельства? Или умение видеть в людях лучшее, даже когда они сами в себе этого не видели? Лив обладала редким даром, — она умела внушать надежду там, где, казалось бы, её уже не могло быть. Вставала с колен, улыбалась и шла вперёд не оглядываясь.
И вот он снова наблюдает за ней, убеждаясь: она особенная. Видит, как легко она находит общий язык с самыми разными людьми, слышит её звонкий смех, замечает, как её глаза вспыхивают во время рассказов Яхора про его многочисленные изобретения. Лив — само воплощение жизни и радости, и это притягивает к ней людей, как магнит. Даже таких, как потрёпанный жизнью милорд Оберлинг или сложный Огюст.
Доктор с величайшим изумлением заметил, что его собственные дни стали светлее и теплее с тех пор, как эта несносная женщина появилась в его жизни. Её присутствие делало мир ярче.
И это его не на шутку встревожило. Нельзя поддаваться этому опасному обаянию, не время уступать искушению! Но глупое сердце начинало биться быстрее каждый раз, когда эта девочка была рядом. Лив изменила его, заставила вновь почувствовать себя живым и настоящим, и уже за одно это он был ей бесконечно благодарен.
Но…
Взрослый, сильный мужчина не имеет права на слабость. Ни при каких обстоятельствах.
***
Глава 6. Вот и поговорили
Всё ещё опасаясь поверить в происходящее, я делаю шаг в сторону выхода. Он бережно, но твёрдо обнимает меня за талию, и я едва удерживаюсь, чтобы не опустить голову ему на плечо. Как от него пахнет! Лекарствами, перечной мятой и… мужчиной. На пороге я спотыкаюсь о смявшийся край ковра (прокляни богиня Яхо с его любовью к степной роскоши!). Ли, конечно, не даёт мне упасть и легко подхватывает на руки.
— Бедная девочка… Вы совершенно выбились из сил, Оливия. Держитесь.
«Бедная девочка» всхлипывает и послушно обвивает руками его шею, чтобы удобнее было её нести, конечно. Богиня, благослови Яхо и его степные ковры! Жаль, что идти так близко, всего несколько шагов.
Открыть плечом дверь в мою каюту Ли умудряется так ловко, что я снова им невольно восхищаюсь. В его сильных руках я ощущаю себя по-настоящему слабой и хрупкой. Ещё ни с одним из мужчин я не чувствовала себя такой. Отчаянно хочется спрятаться на его широкой груди и забыться.
В два широких шага доктор преодолевает крохотное пространство каюты, потом бережно усаживает меня на койку и неуверенно смотрит. Неужели уйдёт? Только не это! Приходится тихо и жалобно всхлипнуть, бросив короткий и выразительный взгляд из-под ресниц. Разумеется, это срабатывает.
— Вас что-то ещё беспокоит? — его голос вдруг странно осип. Он стоит в шаге от меня, и я отчётливо слышу, как доктор пытается удерживать своё предательски сбившееся дыхание.
— Конечно.
Нервно облизываю губы, тут же снова ловя его тёмный, жадный, по-мужски голодный взгляд.
— Расскажите мне подробно. Не стесняйтесь, пожалуйста. Я ведь доктор, помните?
Выразительно смотрю на приоткрытую дверь за его спиной. Умница Ли тут же к ней разворачивается, быстро подходит, её закрывает и даже щёлкает запором. Всё идёт по плану.
— Сердцебиений вам недостаточно? — мрачно спрашиваю я. — Тогда ещё дышать тяжело и иногда в животе так… холодеет. Тянет будто.
— Сейчас тянет? — требовательно и строго спрашивает доктор, снова приблизившись к койке.
— Да-а-а.
Не сводя с него взгляд, я прижимаю ладони к животу и глубоко вздыхаю.
— Позволишь себя осмотреть? — смотрит пристально, поблёскивая очками в полумраке каюты.
Мы перешли вдруг на «ты»? Хлоп-хлоп ресничками, прикусила губу. Мне ведь только этого и надо!
— Осматривайте, доктор.
— Придётся раздеться. Прости, это действительно необходимо.
— Да, доктор. Если считаете нужным.
— Привстань, я помогу.
Я поднимаюсь навстречу, снова оказываясь к нему непростительно и волнующе близко. Горячие мужские ладони скользят по спине не спеша, изучающе. Сладко.
Молча выпутываюсь из его невольных объятий, раздвигаю волны кружева, обрамляющего декольте, и расстёгиваю первую крохотную пуговку, с вызовом глядя ему в глаза. Щёки пылают.
— Я сам, — его голос звучит низко и хрипло.
Сам так сам, разве я против?
Ли быстро и ловко справляется с мелкими петельками — вот что значит пальцы хирурга! Я утром возилась не меньше четверти часа. Блузка Рози чёрной плотной волной соскальзывает с моих плеч.
— Теперь юбка, — его взгляд становится серьёзным.
— А это зачем? — я отступаю на шаг.
— Мне нужно будет тебя полностью осмотреть, — док осторожно развязывает шейный платок.
С юбкой проще: два крючка сбоку, и она тяжело падает к моим ногам. Я остаюсь перед ним в одном лишь корсаже, простеньких панталонах и чулках.
Мужчина внимательно меня оглядывает, сглатывает. Его рука нервно сдёргивает с шеи платок и теребит верхнюю пуговку рубашки.
— Чулки тоже снимать? — спрашиваю я, глядя на его напряжённое лицо.
— Не… не нужно. Ложись… тесь, — док немного заикается, что вызывает у меня нескрываемый восторг.
Ух ты! Невозмутимый и холодный доктор настолько взволнован? Какая прелесть!
— А пиджак вы зачем снимаете? — интересуюсь я, откровенно им любуясь.
— Чтобы не сковывал движения, — док на мгновение отворачивается и педантично вешает пиджак на спинку единственного в каюте стула. — Ложись, Лив, — он выразительно кивает мне в сторону койки, и я снова ловлю тёмный взгляд. — Я тебя осмотрю. Нужно будет тактильно… пальпировать. Живот, говоришь?
— И сердце? — подсказываю я, перешагивая через юбку и заодно скидывая туфли.
— Действительно. И сердце, — док тихо фыркает, улыбаясь мне краешком губ, отчего это самое сердце резко пускается вскачь.
Я осторожно присаживаюсь, перекидывая волосы на грудь, и потом медленно вытягиваюсь на койке. Ли не сводит с меня взгляда. Из-за расширяющихся зрачков глаза у него из ярко-голубых стали почти чёрными, аппетитные губы плотно сжаты. Какой неприступный!
— А рубашка вам движения не сковывает? — тихо спрашиваю, отодвигаясь от края. — Мне кажется, что она очень узкая.
— Нет, но… если тебя что-то смущает… — док начинает расстёгивать пуговицы, и я не могу скрыть своего восхищения.
Кажется, док вовсе не такой скромник, как казался. И ещё — совсем не дурак. Ах, какие у него плечи! Только ради его торса стоило сыграть весь этот бездарный спектакль!
— Итак, Лив, ты ничего не пропустила? — бросив рубашку на тот самый стул, доктор подошёл к койке вплотную и неторопливо склонился, заглядывая мне в лицо. — Сердцебиение. Слабость в коленях. Живот. Головокружение… Сухость во рту, да?
Жадно разглядывая его, я невольно облизываю пересохшие губы и хрипло добавляю:
— Мурашки.
В ответ он удивлённо изогнул левую бровь и опять приподнял краешек рта.
— И где же? — его голос звучит заинтересованно.
Я сделала вид, что задумалась.
— По спине. Вниз, — мой голос дрожит от волнения.
— Тревожный симптом. Но… мне их под корсажем не видно, — док наклоняется ближе, его дыхание становится прерывистым.
— Мне раздеться совсем? — я бросаю вызов, глядя ему прямо в глаза.
— Это очень бы помогло… для правильной постановки диагноза. Сложно увидеть невидимое, — док старается сохранить профессиональный тон, но его голос выдаёт волнение.
