Работай в больнице от первого зажжённого уличного фонаря и до рассвета без выходных, выжигай свою силу до дна, каждый день отдавая себя нищим, сирым, больным и заблудшим. И уже очень скоро ты станешь похожим на серую тень. На бессмысленно бегающую по кругу усталую конку, запряжённую грустной голодной лошадкой.
В душе была пустота, которую ничто не могло заполнить. В первые несколько лет каждый день начинался болью и тоской, а воспоминания преследовали его, как призраки прошлого. Он часто ловил себя на мысли, что ищет её в толпе, надеясь увидеть знакомый силуэт или услышать её ласковый голос. Без неё дом стал холодным и безжизненным, каждый уголок напоминал о ней.
Но время, хоть и медленно, всё же лечило раны. Постепенно боль утихла, превратившись в светлую грусть. Он научился жить с этой утратой, находя утешение в воспоминаниях и продолжая любить свою Лючию. Ему так казалось. Он хотел бы так думать.
Пока эта темноволосая девушка с глазами ребёнка не ворвалась в его жизнь.
Одно робкое прикосновение, пара слов — и всё летит под откос. Перед глазами встают её пухлые губы, обветренные лихорадкой, бледность алебастровой кожи, тонкие белые пальцы, упругие кольца волос. Влажная прядь над высоким лбом. Волнующий запах, бархатный голос.
Почему так случилось?
Он давно запретил себе быть мужчиной и даже привык к этой роли, тщательно избегая доступных женщин. Восстанавливался после работы в больнице с помощью накопителей. Это всё Яхор и его изобретения — когда он пришёл в больницу и спросил про добровольцев, Лиам вызвался первым. Резерв у него был немаленький, и естественное восстановление шло мучительно медленно. С накопителями дело быстро пошло на лад, и целитель был абсолютно уверен в себе.
За это и поплатился. Нет, не вполне очевидные женские прелести Лив сыграли с ним столь злую шутку. Он ведь ещё достаточно молод, и мужское естество ещё требует выхода… Эта малодушная мысль поначалу казалась спасительной, сразу же все объясняя. Но лгать самому себе глупо. Сама того не заметив, эта женщина влезла ему под кожу.
Надо признать, она довольно долго ухитрялась его не замечать. А он наблюдал издалека за компаньонкой Беллы Кимак с удивлением и любопытством. Откуда она взялась такая? Смелая, искренняя, по-детски непосредственная. Вся — словно открытая книга. Ещё не прочитанная история. В госпитале сестрицы кидали ей в спину презрительное: “Шлюха!” Он слышал это, но не верил. За годы работы с придонными обитателями туманного Льена доктор многое повидал. Усталые женские лица, погасшие раньше срока глаза. Похоть, низость, порок и падение в бездну. Он давно научился не судить людей. Не его это дело.
Лив была другой.
Она просто играла с людьми, словно с куклами. Искренне, радостно, от души забавляясь процессом, как малый ребёнок. Общалась с мужчинами, расточая лукавые взгляды и многообещающие улыбки, наслаждаясь своей маленькой женской властью.
Доктор не мог понять, что именно в ней его зацепило. Может быть, её способность оставаться цельной, чистой и светлой, несмотря на все обстоятельства? Или умение видеть в людях лучшее, даже когда они сами в себе этого не видели? Лив обладала редким даром, — она умела внушать надежду там, где, казалось бы, её уже не могло быть. Вставала с колен, улыбалась и шла вперёд не оглядываясь.
И вот он снова наблюдает за ней, убеждаясь: она особенная. Видит, как легко она находит общий язык с самыми разными людьми, слышит её звонкий смех, замечает, как её глаза вспыхивают во время рассказов Яхора про его многочисленные изобретения. Лив — само воплощение жизни и радости, и это притягивает к ней людей, как магнит. Даже таких, как потрёпанный жизнью милорд Оберлинг или сложный Огюст.
Доктор с величайшим изумлением заметил, что его собственные дни стали светлее и теплее с тех пор, как эта несносная женщина появилась в его жизни. Её присутствие делало мир ярче.
И это его не на шутку встревожило. Нельзя поддаваться этому опасному обаянию, не время уступать искушению! Но глупое сердце начинало биться быстрее каждый раз, когда эта девочка была рядом. Лив изменила его, заставила вновь почувствовать себя живым и настоящим, и уже за одно это он был ей бесконечно благодарен.
Но…
Взрослый, сильный мужчина не имеет права на слабость. Ни при каких обстоятельствах.
***
Глава 6. Вот и поговорили
Всё ещё опасаясь поверить в происходящее, я делаю шаг в сторону выхода. Он бережно, но твёрдо обнимает меня за талию, и я едва удерживаюсь, чтобы не опустить голову ему на плечо. Как от него пахнет! Лекарствами, перечной мятой и… мужчиной. На пороге я спотыкаюсь о смявшийся край ковра (прокляни богиня Яхо с его любовью к степной роскоши!). Ли, конечно, не даёт мне упасть и легко подхватывает на руки.
— Бедная девочка… Вы совершенно выбились из сил, Оливия. Держитесь.
«Бедная девочка» всхлипывает и послушно обвивает руками его шею, чтобы удобнее было её нести, конечно. Богиня, благослови Яхо и его степные ковры! Жаль, что идти так близко, всего несколько шагов.
Открыть плечом дверь в мою каюту Ли умудряется так ловко, что я снова им невольно восхищаюсь. В его сильных руках я ощущаю себя по-настоящему слабой и хрупкой. Ещё ни с одним из мужчин я не чувствовала себя такой. Отчаянно хочется спрятаться на его широкой груди и забыться.
В два широких шага доктор преодолевает крохотное пространство каюты, потом бережно усаживает меня на койку и неуверенно смотрит. Неужели уйдёт? Только не это! Приходится тихо и жалобно всхлипнуть, бросив короткий и выразительный взгляд из-под ресниц. Разумеется, это срабатывает.
— Вас что-то ещё беспокоит? — его голос вдруг странно осип. Он стоит в шаге от меня, и я отчётливо слышу, как доктор пытается удерживать своё предательски сбившееся дыхание.
— Конечно.
Нервно облизываю губы, тут же снова ловя его тёмный, жадный, по-мужски голодный взгляд.
— Расскажите мне подробно. Не стесняйтесь, пожалуйста. Я ведь доктор, помните?
Выразительно смотрю на приоткрытую дверь за его спиной. Умница Ли тут же к ней разворачивается, быстро подходит, её закрывает и даже щёлкает запором. Всё идёт по плану.
— Сердцебиений вам недостаточно? — мрачно спрашиваю я. — Тогда ещё дышать тяжело и иногда в животе так… холодеет. Тянет будто.
— Сейчас тянет? — требовательно и строго спрашивает доктор, снова приблизившись к койке.
— Да-а-а.
Не сводя с него взгляд, я прижимаю ладони к животу и глубоко вздыхаю.
— Позволишь себя осмотреть? — смотрит пристально, поблёскивая очками в полумраке каюты.
Мы перешли вдруг на «ты»? Хлоп-хлоп ресничками, прикусила губу. Мне ведь только этого и надо!
— Осматривайте, доктор.
— Придётся раздеться. Прости, это действительно необходимо.
— Да, доктор. Если считаете нужным.
— Привстань, я помогу.
Я поднимаюсь навстречу, снова оказываясь к нему непростительно и волнующе близко. Горячие мужские ладони скользят по спине не спеша, изучающе. Сладко.
Молча выпутываюсь из его невольных объятий, раздвигаю волны кружева, обрамляющего декольте, и расстёгиваю первую крохотную пуговку, с вызовом глядя ему в глаза. Щёки пылают.
— Я сам, — его голос звучит низко и хрипло.
Сам так сам, разве я против?
Ли быстро и ловко справляется с мелкими петельками — вот что значит пальцы хирурга! Я утром возилась не меньше четверти часа. Блузка Рози чёрной плотной волной соскальзывает с моих плеч.
— Теперь юбка, — его взгляд становится серьёзным.
— А это зачем? — я отступаю на шаг.
— Мне нужно будет тебя полностью осмотреть, — док осторожно развязывает шейный платок.
С юбкой проще: два крючка сбоку, и она тяжело падает к моим ногам. Я остаюсь перед ним в одном лишь корсаже, простеньких панталонах и чулках.
Мужчина внимательно меня оглядывает, сглатывает. Его рука нервно сдёргивает с шеи платок и теребит верхнюю пуговку рубашки.
— Чулки тоже снимать? — спрашиваю я, глядя на его напряжённое лицо.
— Не… не нужно. Ложись… тесь, — док немного заикается, что вызывает у меня нескрываемый восторг.
Ух ты! Невозмутимый и холодный доктор настолько взволнован? Какая прелесть!
— А пиджак вы зачем снимаете? — интересуюсь я, откровенно им любуясь.
— Чтобы не сковывал движения, — док на мгновение отворачивается и педантично вешает пиджак на спинку единственного в каюте стула. — Ложись, Лив, — он выразительно кивает мне в сторону койки, и я снова ловлю тёмный взгляд. — Я тебя осмотрю. Нужно будет тактильно… пальпировать. Живот, говоришь?
— И сердце? — подсказываю я, перешагивая через юбку и заодно скидывая туфли.
— Действительно. И сердце, — док тихо фыркает, улыбаясь мне краешком губ, отчего это самое сердце резко пускается вскачь.
Я осторожно присаживаюсь, перекидывая волосы на грудь, и потом медленно вытягиваюсь на койке. Ли не сводит с меня взгляда. Из-за расширяющихся зрачков глаза у него из ярко-голубых стали почти чёрными, аппетитные губы плотно сжаты. Какой неприступный!
— А рубашка вам движения не сковывает? — тихо спрашиваю, отодвигаясь от края. — Мне кажется, что она очень узкая.
— Нет, но… если тебя что-то смущает… — док начинает расстёгивать пуговицы, и я не могу скрыть своего восхищения.
Кажется, док вовсе не такой скромник, как казался. И ещё — совсем не дурак. Ах, какие у него плечи! Только ради его торса стоило сыграть весь этот бездарный спектакль!
— Итак, Лив, ты ничего не пропустила? — бросив рубашку на тот самый стул, доктор подошёл к койке вплотную и неторопливо склонился, заглядывая мне в лицо. — Сердцебиение. Слабость в коленях. Живот. Головокружение… Сухость во рту, да?
Жадно разглядывая его, я невольно облизываю пересохшие губы и хрипло добавляю:
— Мурашки.
В ответ он удивлённо изогнул левую бровь и опять приподнял краешек рта.
— И где же? — его голос звучит заинтересованно.
Я сделала вид, что задумалась.
— По спине. Вниз, — мой голос дрожит от волнения.
— Тревожный симптом. Но… мне их под корсажем не видно, — док наклоняется ближе, его дыхание становится прерывистым.
— Мне раздеться совсем? — я бросаю вызов, глядя ему прямо в глаза.
— Это очень бы помогло… для правильной постановки диагноза. Сложно увидеть невидимое, — док старается сохранить профессиональный тон, но его голос выдаёт волнение.
— Так сними сам, — я чувствую, как моё сердце бьётся всё быстрее.
— С удовольствием, — он немного выбился из роли, но тут же поправил очки и спрятал усмешку в уголках губ. — И ради здоровья моих пациентов.
Он наклоняется ещё ниже и ловко расстёгивает стальные застёжки корсажа, выпуская на волю потяжелевшую обнажённую грудь. Длинные смуглые пальцы тут же неторопливо очерчивают её контуры.
— Пальпация?
Я снова фыркаю, не будучи в силах отвести взгляд от этой картины.
— Она самая.
Док плавным движением присаживается на край койки, и я тут же громко возмущаюсь:
— Эй, вы же врач!
Он тут же замирает, внимательно глядя мне прямо в лицо.
— Верно. И что тебя так возмутило?
— В брюках и на постель пациентки! Это негигиенично! Снимайте немедленно!
Теперь уже обе его тёмные брови насмешливо ползут вверх, но он покорно поднимается.
— Пожалуй, упрёк справедлив.
Громкий щелчок стальной пряжки ремня, шорох плотной ткани, и теперь мы с доком на равных. Я — в чулках и панталонах. Он — в одних лишь тонких, шелковых, с кокетливыми пуговками кальсонах. А доктор у нас сибарит, оказывается! Ли опускает глаза и, конечно, видит то, что я так пристально рассматриваю. Игра в доктора и пациента не оставила его равнодушным, и шёлк откровенно подчёркивает этот незыблемый факт. Невольно я протягиваю руку, чтобы потрогать… но моя ладонь тут же припечатывается к постели.
— Доктор тут я, — строго напоминает Ли. — И провожу осмотр тоже я. Будешь хорошей девочкой — я позволю тебе нечто большее. Позже.
Ого, у него есть зубки! И он умеет шутить! И прекрасно понимает, что делает! Я в восторге!
— Осматривайте, — умирающим голосом дозволяю я, откидываясь на подушки.
Ли снова оказывается на кровати. Через тонкий слой ткани панталон, обтягивающей моё бедро, я чувствую пламя его кожи. Аристократически длинные пальцы с ровными овальными ногтями снова оглаживают мою грудь, вызывая те самые мурашки. Раскрытая мужская ладонь ложится мне на рёбра под грудь, как раз ровно над сердцем.
— Вот теперь вижу, — довольно заявляет Ли, склоняясь ещё ниже. — Всё верно. Но чтобы окончательно поставить диагноз…
Боги, он нависает над моей грудью и проводит по ней языком, медленно и влажно! Не сдерживаю всхлипа, выгибаюсь…
А-а-а! Из меня вырывается громкий откровенный стон.
— Хороший симптом! — До меня тут же доносится тихий смех, и мужчина переключается на вторую грудь.
Ох, вот это осмотр! Меня начинает трясти, я невольно цепляюсь за его плечи, жалобно постанывая. А Ли продолжает исследование: горячими губами, кончиками зубов, влажным языком и умелыми пальцами. Я извиваюсь под ним, раздвигая колени.
Губы быстро спускаются вниз, к животу.
— Да поцелуй же меня наконец! — требую я, хватая его голову.
Он отрывается от своей… нет, далеко не пальпации… и заглядывает мне в глаза. Я стаскиваю с него очки и кидаю куда-то в сторону. Сдёргиваю с его головы толстый шнурок, распуская неизменный хвост. Чёрные волосы гладкой волной рассыпаются по плечам. Ли тут же меняется, он становится совершенно другим. Нет больше серьёзного и вдумчивого доктора, надо мной нависает дрожащий от нетерпения молодой возбуждённый мужчина с пылающими глазами и подрагивающими губами. Бездна! Это самый красивый мужик, которого я только встречала в жизни!
— Оливия… я готов поставить диагноз, — шепчет он, осторожно прихватывая зубами мочку уха.
— Неужели? — Мне вдруг становится страшно. Что он скажет? Посмеётся надо мной? Обвинит в распутстве? Мужчины… никогда не знаешь, чего от них ожидать!
— Острая потребность в любви, — с тихим смешком добавляет он, трепетными поцелуями покрывая моё полыхающее от смущения лицо.
Я выдыхаю облегчённо. Он снова не разочаровал меня.
