— Так сними сам, — я чувствую, как моё сердце бьётся всё быстрее.
— С удовольствием, — он немного выбился из роли, но тут же поправил очки и спрятал усмешку в уголках губ. — И ради здоровья моих пациентов.
Он наклоняется ещё ниже и ловко расстёгивает стальные застёжки корсажа, выпуская на волю потяжелевшую обнажённую грудь. Длинные смуглые пальцы тут же неторопливо очерчивают её контуры.
— Пальпация?
Я снова фыркаю, не будучи в силах отвести взгляд от этой картины.
— Она самая.
Док плавным движением присаживается на край койки, и я тут же громко возмущаюсь:
— Эй, вы же врач!
Он тут же замирает, внимательно глядя мне прямо в лицо.
— Верно. И что тебя так возмутило?
— В брюках и на постель пациентки! Это негигиенично! Снимайте немедленно!
Теперь уже обе его тёмные брови насмешливо ползут вверх, но он покорно поднимается.
— Пожалуй, упрёк справедлив.
Громкий щелчок стальной пряжки ремня, шорох плотной ткани, и теперь мы с доком на равных. Я — в чулках и панталонах. Он — в одних лишь тонких, шелковых, с кокетливыми пуговками кальсонах. А доктор у нас сибарит, оказывается! Ли опускает глаза и, конечно, видит то, что я так пристально рассматриваю. Игра в доктора и пациента не оставила его равнодушным, и шёлк откровенно подчёркивает этот незыблемый факт. Невольно я протягиваю руку, чтобы потрогать… но моя ладонь тут же припечатывается к постели.
— Доктор тут я, — строго напоминает Ли. — И провожу осмотр тоже я. Будешь хорошей девочкой — я позволю тебе нечто большее. Позже.
Ого, у него есть зубки! И он умеет шутить! И прекрасно понимает, что делает! Я в восторге!
— Осматривайте, — умирающим голосом дозволяю я, откидываясь на подушки.
Ли снова оказывается на кровати. Через тонкий слой ткани панталон, обтягивающей моё бедро, я чувствую пламя его кожи. Аристократически длинные пальцы с ровными овальными ногтями снова оглаживают мою грудь, вызывая те самые мурашки. Раскрытая мужская ладонь ложится мне на рёбра под грудь, как раз ровно над сердцем.
— Вот теперь вижу, — довольно заявляет Ли, склоняясь ещё ниже. — Всё верно. Но чтобы окончательно поставить диагноз…
Боги, он нависает над моей грудью и проводит по ней языком, медленно и влажно! Не сдерживаю всхлипа, выгибаюсь…
А-а-а! Из меня вырывается громкий откровенный стон.
— Хороший симптом! — До меня тут же доносится тихий смех, и мужчина переключается на вторую грудь.
Ох, вот это осмотр! Меня начинает трясти, я невольно цепляюсь за его плечи, жалобно постанывая. А Ли продолжает исследование: горячими губами, кончиками зубов, влажным языком и умелыми пальцами. Я извиваюсь под ним, раздвигая колени.
Губы быстро спускаются вниз, к животу.
— Да поцелуй же меня наконец! — требую я, хватая его голову.
Он отрывается от своей… нет, далеко не пальпации… и заглядывает мне в глаза. Я стаскиваю с него очки и кидаю куда-то в сторону. Сдёргиваю с его головы толстый шнурок, распуская неизменный хвост. Чёрные волосы гладкой волной рассыпаются по плечам. Ли тут же меняется, он становится совершенно другим. Нет больше серьёзного и вдумчивого доктора, надо мной нависает дрожащий от нетерпения молодой возбуждённый мужчина с пылающими глазами и подрагивающими губами. Бездна! Это самый красивый мужик, которого я только встречала в жизни!
— Оливия… я готов поставить диагноз, — шепчет он, осторожно прихватывая зубами мочку уха.
— Неужели? — Мне вдруг становится страшно. Что он скажет? Посмеётся надо мной? Обвинит в распутстве? Мужчины… никогда не знаешь, чего от них ожидать!
— Острая потребность в любви, — с тихим смешком добавляет он, трепетными поцелуями покрывая моё полыхающее от смущения лицо.
Я выдыхаю облегчённо. Он снова не разочаровал меня.
— Это опасно, доктор? — Обвиваю руками его крепкую шею и тянусь за своим поцелуем.
— Крайне опасно! — прикосновение губ к кончику носа, уголку губ, снова к щеке. — Может вызвать полную потерю интереса к жизни.
— Я умру?
Снова тихий смешок.
— Не сегодня. К счастью, я хороший врач и знаю, как это лечится.
Я наконец-то ловлю его губы и в них выдыхаю:
— Так вылечи.
Он вдруг отстраняется и смеётся. По-настоящему, весело и заразительно. Никогда не видела его смеха, только улыбку, да и ту напряжённую. Какие тайны в тебе, док? Что за боль в глубине светлых глаз я всё ещё отчётливо вижу?
— Прямо сейчас и начну, — обещает Ли и наконец-то меня целует. Так, как я давно мечтала: горячо, жадно и нетерпеливо. Я всё же сумела сорвать доку крышу.
Он больше не сдерживается: целует, зарывается пальцами в мои волосы, уверенно раздвигает мои бёдра своим коленом. Я впиваюсь ногтями в его предплечья, сильно, остро, наверное, до крови. Мне очень нужно сейчас почувствовать опору под пальцами. Он шипит, как разъярённый кот, сильным движением переворачивая меня на живот и раздвигая кулиски моих панталон[1].
— В следующий раз я свяжу тебя, дикая кошка.
Следующий? Ради этого я готова позволить ему что угодно.
— Обещаешь?
Рывок — и горячее гладкое тело накрывает меня. Он стремителен и жаден. Я охотно подаюсь бёдрами навстречу его натиску. Не слишком большой, но и не маленький — жаль, что не удалось ни разглядеть, ни потрогать. Но зато почувствовать — в полной мере. И руки у Ли длинные, как приятно, когда у мужчин длинные руки! Он дотягивается везде, где нужно, гладит, тревожит, ласкает, выбивая острые искры удовольствия. Никогда мне не было так сладко: пальцы ног немеют от наслаждения, тело танцует в его чутких руках. Крепкая рука закрывает мой рот.
— Тише, нас услышат.
Кто — Яхор? С мостика? Да плевать!
Мычу ему в ладонь, вся пылая. Мне надо, очень надо… да, его урчания в ухо, его сдавленного стона, его сильного последнего движения… Ох… волна, наконец, разбивается о камни, рассыпается брызгами, оставляя меня на берегу беспомощно и обессиленно хватать губами воздух. На глазах слёзы. Тело похоже на студень. Сил нет никаких.
Ли скатывается с меня к деревянной стене, переворачивает, укладывает на себя. Надо же, а я всё ещё в чулках…
Мы лежим несколько долгих минут, я с упоением слышу звук его сильного сердца под ухом, его всё ещё сбившееся дыхание. Вот так бы лежала всю жизнь. И зачем мне какие-то тайны всего королевства?
Идиллию разбивают сухие, отчётливые и болезненные слова, произнесённые словно не доктором.
— Я сегодня же выдам тебе противозачаточные пилюли. Не забудь их принять.
***
*Примечания авторов: Классические дамские панталоны — это две отдельные полотняные трубы, сшитые на талии. Отличительной особенностью кроя самых первых панталон, были раздельные штанины, которые крепились к поясу на талии, оставляя шов на уровне промежности открытым. Только в начале 20 века, вместе с исчезновением корсетов из женского гардероба, обе части панталон наконец-то были сшиты вместе.
***
Глава 7. Сонная провинция
Чума оказалась вихрастой вороной лошадкой весьма почтенного возраста. Седая морда, провисшая спина под армейским седлом и раздутые рёбра намекали на то, что пройдоха-старик с явной выгодой для себя решил вопрос похорон полумёртвой кобылы. Своего нового ездока лошадь восприняла как некую неприятную неизбежность. Чума не прибавила шагу, как Огюст ни старался ускорить её неспешную рысь, как ни уговаривал поторопиться.
В Брюст они прибыли с первыми лучами холодного осеннего утра, и франкиец был вправе гордиться собой: лошадь выжила. Он спрыгнул с седла, ощущая усталость в каждой мышце и мысленно чертыхаясь на всех известных ему языках. Город ещё только начинал просыпаться, и узкие улочки окутывала туманная дымка, которая поднималась от земли и смешивалась с первыми солнечными лучами.
Сжалившись над скотинкой, Огюст спешился на подсохшей мостовой и похлопал Чуму по шее, благодаря её за терпение и выносливость. Она фыркнула в ответ, словно радуясь тому факту, что страдания наконец-то закончились.
Ведя вялую лошадь на поводу и проходя мимо сонных домов и лавок, Огюст чувствовал, как в нём растёт вполне справедливое раздражение. Он протёр усталые глаза, сердито оглядывая пустынные улицы Брюста, погрязшие в утреннем тумане. Где этот паршивец, будь он неладен, милорд Оберлинг? Куда грязные бесы опять утащили прокля?того оборотня?
Они с Тьеном твёрдо условились встретиться на площади у центрального храма Богине. И что же? Шардан трижды уже обошёл и прокля?тую площадь, и улочки рядом с ней. Оберлинга здесь не было.
Огюст, как дурак, вышагивал по булыжной мостовой, и каждый его шаг сопровождался глухим стуком каблуков и цоканьем копыт. Сонные лавочники только начинали открывать свои ставни. Город медленно оживал. В воздухе витал запах свежеиспечённого хлеба и дыма разгорающихся очагов.
В четвёртый раз проходя мимо крепкого здания напротив Храма с куцей серой колоннадой, чем-то очень напоминающего Королевский суд в Льене, он услышал тихий смех и перешёптывания. Голоса доносились из узкого переулка между двумя домами. Странные звуки для раннего утра. Он крепче сжал поводья Чумы и направился в ту сторону.
В тени переулка несколько оборванных мальчишек танцевали вокруг сидящего у серой стены нищего. Хихикали, дразнились, бросались комьями грязи, впрочем, не слишком метко. Сгорбленная фигура показалась франкийцу чем-то знакомой, и он подошёл ближе. Нищий вяло отмахивался от назойливых детей, но слишком уж осторожничал. Не орал, не пытался поймать поганцев и надрать им уши. Не то брезговал, не то…
— Эй вы! — рявкнул Огюст, и его голос эхом разнёсся по переулку. — Брысь отсюда!
Мальчишки подпрыгнули и брызнули в разные стороны, словно стая взъерошенных городских воробьёв.
Нищий поднял голову, и Огюст тут же узнал его. Тьен Оберлинг, конечно, очень старался замаскироваться: его лицо было весьма живописно покрыто грязью, а серая поношенная куртка изодрана в клочья.
— Огюст! — воскликнул Оберлинг, расправляя плечи и встряхиваясь совершенно по-собачьи, сбрасывая с себя остатки грязи и листьев. — Слава Фатуму, ты здесь! Где тебя черти носили?
Изумлённый франкиец бросил поводья на мостовую и протянул ладонь, помогая Оберлингу подняться. Его удивление было столь велико, что он даже не сразу нашёлся что сказать.
— И что это было, милорд? — как Огюст ни старался, но удержаться от смеха у него совершенно не выходило.
Оберлинг тяжело вздохнул, отряхивая живописные лохмотья, когда-то бывшие одеждой.
— Это долгая и печальная история, друг мой. О зажиревшем от спокойной жизни бывшем главном ловчем и о том, как полезны подобные выходы из столицы. Отрезвляюще, знаешь ли…
— И где ваша одежда, милорд? — спросил Огюст, всё ещё пытаясь сдержать смех.
— В лесу, под камнями. В ловчем управлении мне делать нечего, уверен, там уже все знают о моей отставке. И поэтому я думал, что местные оборванцы поделятся с нами… Впрочем, это уже совершенно неважно.
— Местные оборванцы не пожелали рассказывать сплетни и тайны Брюста какому-то льенскому проходимцу с сытой мордой, холёными руками и повадками ловчего? — Огюст громко хрюкнул и прикрыл рот кулаком. Его плечи тряслись от едва сдерживаемого смеха.
— Ты мог бы и промолчать, — громко рыкнул Тьен, подтягивая штаны, что вызвало новый приступ смеха у единственного невольного зрителя этой комичной сцены.
От громкого звука старушка Чума, всё это время вполне мирно дремавшая позади франкийца, вдруг нервно и тонко заржала и быстро попятилась.
— Придержи свою бедную лошадь. Она, кажется…
Тьен не успел договорить. Чума окончательно уверилась в страшной опасности, исходящей от оборотня, и, поразительным образом стремительно развернувшись в узком проёме проулка, рванула прочь. Скорость при этом старушка явила совершенно невероятную. Высоко задирая копыта и вскидывая ноги, она пронеслась по центральной городской площади, отлично видимой из переулка, и стремглав полетела куда-то… Домой?
— Зато теперь нам не нужно ломать голову и думать, куда деть её труп, — проводив лошадь взглядом, философски заметил Огюст.
— Хорошо! — Тьен отчего-то явно повеселел. — Тогда нам нужно найти место, где я могу привести себя в достойный вид. Я голоден, словно стая волков. И будь так любезен, оставь эти ехидные взгляды. Кое-что мне узнать удалось.
Огюст, всё ещё улыбаясь, кивнул.
— Договорились. Я тоже отчётливо чувствую, как мой желудок скоро начнёт грызть сам себя.
Тьен расправил широкие плечи, хмыкнул и увесисто хлопнул Огюста по спине.
— Вот это разговор! Я видел здесь миленькую таверну на окраине. Кажется, там не задают лишних вопросов, подают что-то съедобное и не пытаются обсчитать на каждом шагу. Но сначала — костюм. Надеюсь, свой увесистый кошелёк ты не оставил Чуме?
Огюст кисло поморщился. Ну конечно. Привычки высокородных везде неизменны: они вляпываются в неприятности по собственной глупости и самоуверенности, а бедные люди, случайно их спасшие, тут же вынуждены оплатить все расходы. И совершенно неважно, что деньги, приятно оттягивающие увесистый кошелёк на бедре, выданы были короной. Он-то на них уже твёрдо рассчитывал!
Бросив короткий взгляд на франкийца, Тьен широко улыбнулся, явно догадываясь обо всех тоскливых мыслях. Подчёркнуто поклонился, словно насмехаясь — и протянул широкую ладонь. “Кривляется”, — сердито подумал Огюст, ничего не ответив. Лишь громко вздохнул, достал свой кошелёк, отсчитал ровно пять золотых — да на эти деньги можно одеть весь экипаж дирижабля! — развернулся и зашагал в противоположную от центральной городской площади сторону. Где ещё может быть окраина? А если милорду не нравится этот путь — пусть шагает куда-нибудь дальше!
Маленький Брюст разительно отличался от столицы. Он даже поутру был суетливым и шумным. Торговцы с перебранками и шутками открывали свои лавки, улицы и площади заполнялись людьми. Все куда-то спешили. Всё же в столице народ куда приличнее. Никто не толпится на перекрёстках, не толкается, а тамошние мальчишки не носятся как оголтелые, сбивая людей с ног. И женщины в Льене другие, не такие яркие, не такие… заметные, пожалуй. Подобное многоцветье плащей и шляпок напоминало скорей ярмарочный карнавал, чем будний осенний день.
Тьен за франкийцем не пошёл. Взвесив в ладони тяжёлые империалы, он задумчиво качнул головой. Какое фиаско! Видел бы его Макс — и ближайшие полгода при каждом случае осыпал бы братца насмешками. Это ж надо было настолько растерять навыки! Это все прокля?тые доклады, отчёты и постылая кабинетная работа. Оберлинг давненько уж не бывал на самом глубоком дне города — на это у него имелись подчинённые. И хотя опыта ему было не занимать, именно столичная самоуверенность его и подвела. Но своих ошибок настоящие хищники не повторяют. Пора ему вспомнить себя. С этой мыслью он растворился в густой дымке утреннего городского тумана…
В таверне господа аэронавты встретились спустя час.
В маленьком тёплом зале было тихо и уютно. К величайшему удивлению франкийца, Тьен ухитрился его обогнать. Интересно, где этот пройдоха нашёл форму служащего железной дороги? Выбрав столик в углу, подальше от любопытных глаз, Оберлинг с завидным аппетитом поглощал сытный завтрак и живо листал свежую местную газету.
За широкой стойкой дремал толстый седой трактирщик. Народу здесь почти не было. Сглотнув вязкую слюну, Огюст попросил подать “то же самое, что господину путейцу” и кофе. Уверившись в том, что толстяк проснулся и принял заказ, молча направился к столику Тьена.
Устроившись на высоком стуле, он позволил себе очень пристально и даже нахально вглядеться в тарелку Оберлинга. Тьен оторвался от трапезы, окинул тяжёлым взглядом зал и спокойно заговорил:
— Бедняга, неужели ты заблудился? Ах да, ты же пешком… Понимаю, что ты расстроен потерей Чумы. Но в утешение тебе могу сказать, что нашёл здесь мобиль напрокат. Можешь рассчитывать на меня. В конце концов, у нас общее дело, мы в одной лодке.
Огюст ошарашенно вытаращил глаза. Тот приветственно поднял вилку и откровенно ухмыльнулся. Туше.
— Безмерно счастлив… — обиженно буркнул Огюст, нервно принюхиваясь к божественному аромату жареных свиных колбасок. И к яичнице из полдесятка свежайших яиц. И к горячим ещё пирожкам. Не сдержавшись, он потянулся за крайним, лежавшим на большом глиняном блюде, и получил полный ярости взгляд всё ещё очень голодного волка. — Что у нас там с Морроузом?
— Этот засранец засел на болотах.
Тьен вмиг посерьёзнел и тяжко вздохнул. Потом оглянулся на полную подавальщицу, не спешившую накормить бедного изголодавшегося Огюста, и придвинул поближе к несчастному злополучное блюдо с горячими пирожками.
— И зачем некроманта понесло на болота? — облегчённо вздохнув, франкиец зубами вцепился в тёплую и ароматную мякоть.
