Мне не нужно вспоминать никаких деталей того, как именно это происходило. Потому что я успела лишь взглянуть на смарт-часы, чтобы ответить на их вопрос о том, который час, как мне к лицу прижали марлевую повязку. И на этом все. Очнулась я уже в полной темноте, с перевязанными конечностями и слыша только гул мотора, музыку, доносящуюся откуда-то через тонкую перегородку и мужской смех.
— А я и не должна тебе нравиться, — начинаю еще больше трястись от холода. — Как думаешь, нужна твоему боссу невеста с температурой, насморком и недержанием?
— Похоже, ты знаешь толк в том, чтобы пробудить у мужика желание, — басит он. — Ладно, пойдем, только быстро, — распахивает дверь.
— Даже глаза не завяжешь?
— Приказа не было, — отвечает безмятежно, дожидаясь, когда я наконец-то дойду до двери.
— Хороший мальчик. Послушный, — бросаю, проходя мимо.
Но либо этот здоровяк не понимает сарказма, либо просто меня не слышит.
— Давай наверх, — командует он.
Поднимаю голову и вижу длинную лестницу.
— Ого! Я думала, это просто подвал, а это, оказывается, бункер! — представляю, насколько глубоко под землей провела эту ночь.
Поднявшись на верхнюю ступеньку, здоровяк тормозит меня и распахивает дверь.
— Подожди, — оглядывается по сторонам и только после этого выпускает меня.
Я оказываюсь в узком коридорчике, который будто выложен мрамором от пола до потолка.
— Ща! — открывает он дверь напротив. — Вот! Туалет! — торжественно указывает на крошечную комнату с унитазом и раковиной.
— Спасибо, — прохожу внутрь и запираюсь.
Звук замка кажется до смешного хрупким, но для меня он та самая иллюзия, что позволяет мне хотя бы на пару мгновений почувствовать себя так, будто в моих руках контроль над ситуацией.
Закончив со своими делами, я прислоняюсь лбом к прохладному дереву двери, пытаюсь отдышаться, поймать ритм сердца, которое колотится, как птица в клетке, и отыскать выход.
Здесь нет окон, и это усложняет процесс моего побега.
Все тело дрожит от холода подвала. Но еще больше меня начинает колотить, стоит вспомнить главного идейного вдохновителя моего похищения — Германа. Он произвел на меня жуткое впечатление.
— Ты давай там недолго! — басит снаружи мордоворот.
— Стараюсь! — хочется добавить что-то более грубое, но боюсь, что тогда у меня будут действительно большие проблемы.
С трудом отталкиваюсь от двери и подхожу к раковине. Вода ледяная, но я смачиваю лицо, шею, запястья, пытаясь смыть липкий страх и подвальную плесень.
Из мутного зеркала на меня смотрит незнакомка: бледное лицо, огромные испуганные глаза, под которыми пролегли темные круги, растрепанные волосы, грязная куртка. Я выгляжу как оборванка, хотя меня собираются сделать женой незнакомого человека.
Жена.
Слово отдается в висках. Это какое-то безумие.
Мой отец... Георгий Василевский. Человек, благодаря которому я появилась на свет, никогда не принимал участия в моем воспитании. Жалкие подачки в виде алиментов, пара встреч за все мои двадцать лет — это все, что я получила от родного папочки.
Не сказать, что я удивлена тому, что у него имеются подобные дружки. Мама всегда говорила, что он плохой человек и что его бизнес пахнет чем-то незаконным. Но чтобы вот так похищать из-за него людей и требовать выйти замуж? Звучит как шутка.
В первые мгновения, когда Герман сказал, что меня похитили из-за отца, у меня появилась вполне внятная версия — долги. Я думала, задолжал папочка кому-то и таким образом с него будут трясти деньги. Но все оказалось гораздо серьезнее.
— Ты там не уснула? Давай, шевелись! Босс ждать не любит, — грубый стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.
Я глубоко вдыхаю, пытаясь стряхнуть оцепенение. Бесполезно. Страх впился в меня слишком глубоко. Выскальзываю из туалета, встречаю нетерпеливый взгляд громилы.
— Ну что, принцесса, полегчало? — он усмехается.
Вместо ответа я просто киваю. Мое молчание, кажется, его устраивает.
Он ведет меня по коридору, который оказывается частью большого, просторного дома, напоминающего дворец.
Дорогой мраморный пол, белоснежные колонны, позолота в оформлении и хрустальные люстры. Мне кажется, что я попала в музей. Все выглядит слишком светлым, даже современная мебель таких цветов, будто никто и никогда на ней не сидел.
Контраст с подвалом ошеломляет. Чувствую, как откуда-то доносится аромат кофе и жареного бекона. Живот предательски урчит, напоминая, что я не ела почти сутки.
Но вот мы оказываемся в другой части дома, и здесь все выглядит иначе. Вместо белого — кругом черный мрамор и темное дерево. Мне становится не по себе от таких мрачных оттенков. Кажется, что здесь живет само зло.
Мы останавливаемся у массивной двери, и громила стучит.
— Войдите, — раздается тот самый хрипловатый голос.
Мой проводник распахивает дверное полотно и жестом показывает, чтобы я входила.
— Тебя ждут, — бросает он мне вполголоса и отходит.
Я переступаю порог кабинета. Помещение огромное. Панорамное окно во всю стену открывает вид на утренний город, залитый холодным солнцем. И на пару мгновений у меня перехватывает дыхание. Похоже, что дом стоит на холме, с которого видно весь мегаполис.
Центр комнаты занимает массивный дубовый стол, за ним, откинувшись на высокую спинку кожаного кресла, сидит Герман.
На нем снова темная рубашка с расстегнутым воротником, а в руках чашка. От нее тонкими перьями поднимается пар.
Хозяин дома не смотрит на меня, его взгляд прикован к планшету на столе.
— Садись, Эмма, — произносит он, не поднимая глаз.
Я медленно подхожу к креслу напротив и опускаюсь на самый край. Сидеть мягко, но каждая мышца в моем теле напряжена до предела, и у меня не получается оценить комфорт кресла по достоинству.
Он откладывает планшет и поднимает на меня взгляд. При дневном свете его лицо кажется еще более резким. Темные глаза изучают меня с безразличной тщательностью. И я наконец-то вижу цвет его глаз. У него светло-карие глаза, ореховые, в обрамлении темной окантовки, что делает его взгляд каким-то хищным. И на пару мгновений я подвисаю на их оттенке, не думая о том, что он видит меня лохматой и немытой.
— Ну что? — он отпивает кофе. — Ты обдумала мое предложение?
Как бы я ни готовилась морально, но его вопрос застает меня врасплох. Горло сжимает невидимыми тисками, и я не могу ничего сказать.
— И каков твой ответ? — он ставит кружку на стол. Звук отдается в тишине гулким стуком.
Я собираю всю свою смелость. Страх гложет изнутри, но вместе с ним поднимается и волна ясности. Я должна понять.
— Я не понимаю, — начинаю я, и мой голос звучит тихо, но четко. — Зачем тебе это? Зачем тебе жениться на мне? Ты сказал — чтобы разрешить разногласия с моим отцом. Но как мое замужество может их разрешить? Разве шантажа недостаточно?
Герман откидывается на спинку кресла. В его взгляде мелькает что-то вроде интереса, будто он наблюдает за щенком, который осмелился на него рыкнуть.
— Хочешь знать прямой ответ? Хорошо, — говорит Герман. Отодвинув чашку в сторону, он берет в руки четки и, положив локти на ручки кресла, начинает перебирать крупные бусины. — Шантаж — это грубо и ненадежно. Твой отец может решить, что ты уже мертва или что ты — приемлемая потеря. Но брак... Брак в наших кругах — это юридический нерасторжимый союз. Это делает тебя моей собственностью в глазах нашего мира. Если я просто твой похититель, твой отец будет искать способ отбить тебя силой или же сделает вид, что никогда не было у него внебрачной дочери Эммы. Но если я твой муж, — он замолкает, внимательно всматриваясь в мои глаза, — то это будет означать объединение и примирение двух семей. Любая атака на меня со стороны твоего отца будет выглядеть как развязывание полноценной войны. Для него это будет потерей лица и сделает его слабым в глазах не только партнеров, но и его же союзников. Ты станешь гарантией того, что все договоренности будут выполняться.
Логика его слов пронзает меня. Это не импульс, не прихоть. Это холодный, выверенный стратегический ход.
— А если... — я сглатываю, зная, что сейчас спрошу самое страшное, но должна услышать ответ. — А если я откажусь? Прямо сейчас. Что ты будешь делать?
Взгляд Германа темнеет. Он медленно поднимается и обходит стол, чтобы встать передо мной. Его тень накрывает меня целиком. Он не касается меня, но его близость давит, физической тяжестью.
— Тебе рассказать детально? — в его голосе слышится легкая насмешка. — Хорошо. Первое: ты возвращаешься в подвал. Второе: я не буду тебя бить. Избитая женщина — это жалко. Сломленная — страшно. Я буду приходить два раза в день. С водой и с одним и тем же вопросом. И ты будешь слушать.
Он наклоняется чуть ближе, и его дыхание касается моего лица.
— Я позвоню твоей матери. Прямо при тебе. И опишу ей в подробностях, как я буду ломать ее дочь, превращая в послушное животное. Твоя мама живет в городе, на Проспекте Мира, дом двадцать пять, квартира восемнадцать. У нее астма, не так ли? Представь, какой у нее начнется приступ, когда она будет слушать твои крики в трубку.
У меня перехватывает дыхание. В глазах темнеет. Он знает все. Точный адрес, и даже про болезнь мамы.
— Ты... ты не посмеешь, — вырывается у меня шепотом, больше мольба, чем утверждение.
— Попробуй отказаться — и узнаешь, — парирует он без единой ноты эмоций. — И это будет только начало. Потом я найду твою лучшую подругу, Катю. А после — твоего декана, который так верит в твое академическое будущее. Я буду ломать не тебя, Эмма. Я буду ломать всех, кто тебе дорог, прямо у тебя на глазах. Пока от твоего упрямства не останется ничего, кроме осознания, что одно слово “да” могло бы все это остановить.
Волоски на теле встают дыбом, и позвоночник прошибает ледяной молнией.
— Ну так что, все еще хочешь отказаться? — он снова берет чашку кофе и делает финальный глоток.
И я понимаю, что от моего ответа зависит не только моя жизнь, но и многих других…
Так что же мне делать?
Глава 3
— Давай, Эмма, сделай правильный выбор, — подначивает меня Герман.
Я же смотрю на этого мужчину, которого ошибочно посчитала привлекательным. Потому что за красивым фасадом скрывается настоящее чудовище, которое, похоже, упивается своей властью и жестокостью.
Кожа до сих пор покрыта ледяными мурашками, а пульс зашкаливает за двести. Своими угрозами он показал, что я абсолютно беззащитная перед ним. Любое “нет” сейчас будет не актом смелости, а самоубийством. Но и сказать “да”... это значит подписать себе пожизненный приговор, связать себя с жестоким подонком, а все из-за отца, которому совершенно нет до меня дела.
Мне нужно отыскать выход из этой ситуации. Нужно время, и, быть может, тогда я смогу что-то придумать.
— Получается, что выбора у меня нет, — вырывается у меня хрипло. — Ты не предлагаешь, ты ставишь перед фактом. Ты хочешь, чтобы я добровольно согласилась на это безумие, но при этом угрожаешь всем, что мне дорого. Где тут добровольность?
Герман медленно опирается на край столешницы, так, что между нашими коленями почти не остается пространства. Я инстинктивно пытаюсь сдвинуться вместе с креслом назад, но оно оказывается слишком тяжелым и не сдвигается ни на сантиметр.
— Я даю тебе выбор, — его голос обволакивает, как яд. — Быстрый и относительно безболезненный путь или долгий и унизительный. Всё просто.
— Ничего в этом нет простого! — голос срывается, и я ненавижу себя за продемонстрированную слабость. — Ты просишь меня стать твоей женой! Это не то же самое, что заключить бизнес-сделку
— Ошибаешься, Эмма, — усмехается он. — В нашем мире брак равно сделка. И самое главное — не прогадать с выгодой.
— Ну, — вырывается смешок, — со мной ты явно прогадал. Отцу плевать на меня.
— Вот и проверим, — он продолжает сканировать меня острым, проницательным взглядом, выдержать который у меня не получается.
— Бред какой-то! — тру пальцами лоб. — Так не бывает. Почему я? — спрашиваю больше сама себя. — Мне нужно... мне нужен хотя бы день. Один полный день. Потому что после похищения, да еще находясь в темном, сыром подвале, как вообще можно что-то решить? А ведь ты меня даже не покормил! И я должна сказать “да” человеку, который так жестоко обошелся со мной? Мне нужно отдохнуть, поесть, принять душ…
Герман замирает, его хищные глаза сужаются. Он изучает меня, и я чувствую, как под этим взглядом тает вся моя уверенность. Потому что его не устраивает мой ответ. А я молю его мысленно не отправлять меня обратно в подвал.
Внутри все замирает. Он молчит так долго, что я уже готовлюсь услышать приказ громиле оттащить меня обратно.
— Мне кажется, ты чего-то не поняла, — Герман понижает голос и откладывает четки на стол. — Ты не в той ситуации, чтобы выставлять условия. Каждая минута, которую я тебе даю, — это моя милость. А я, Эмма, не гребаный добрый волшебник.
Он выпрямляется и делает шаг в сторону, глядя в панорамное окно.
— Но... в твоем лепете есть здравая мысль. Вид у тебя действительно отталкивающий.
Он поворачивается ко мне, и в его глазах вспыхивает отвращение, что почему-то неприятно задевает меня.
— Хорошая попытка, — произносит он холодно. — Но нет.
Одного этого слова достаточно, чтобы ледяная волна страха накрыла меня с головой.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты цепляешься за призрачную надежду выиграть время? — он отходит от стола, его движения спокойны и полны уверенности. — Время тебе не поможет. Никто не придет на помощь. Никто не сможет тебя отыскать. Ты здесь полностью в моей власти.
Он останавливается передо мной, и его тень снова накрывает меня.
— Ты просишь день на раздумья? Пожалуйста. У тебя есть время до завтрашнего утра. — Герман делает паузу, давая этим словам проникнуть в мое сознание, вселяя ложное облегчение, которое он сейчас же разобьет в прах. — Но пока ты никто в моем доме. А гостевые комнаты положены тем, кто является моим другом или хотя бы занимает мою сторону.
Мое сердце падает в пропасть, оседая ледяным комом в животе.
— У тебя будет вода и еда. Этого достаточно, чтобы ты сохранила способность здраво мыслить. Про удобства не может быть и речи. И выкинь к чертям иллюзии, будто ты сможешь мной манипулировать, — он наклоняется, опираясь ладонями на подлокотники моего кресла, и его лицо оказывается в сантиметрах от моего. — Ты либо принимаешь мое предложение добровольно, либо я начинаю ломать тебя, как и обещал. Твои мнимые “раздумья” ничего не изменят. Они лишь отсрочат неизбежное.
Он выпрямляется и, не глядя на меня, нажимает кнопку на столе.
Дверь открывается, и в кабинет входит громила.
