Ася резко вскидывает на меня взгляд, и ее щеки заливает яркий румянец. Кажется, она понимает, о чем я.
— Что вы! Нет! Я просто горничная. И мне пора. У меня еще много дел. А вы пока кушайте. Я зайду через час и помогу вам собраться.
Она поворачивается, чтобы уйти, и я понимаю, что совершила ошибку, надавив на нее. Слишком резкое начало.
— Ася, подожди! — мне искренне жаль, что я так опростоволосилась. — Прости. Я просто... напугана. Я не знаю, что здесь происходит. И все, что я видела последние дни, — это угрозы и пытки
Она останавливается у двери, не поворачиваясь. Ее плечи напряжены.
— Мне сказали, что вы невеста Германа Альбертовича, — говорит она тихо. — И что вам нужно помочь подготовиться к встрече с отцом.
Так. Значит, официальная версия уже запущена в массы. Теперь для всех я невеста этого чудовища.
— Мне бы очень хотелось, чтобы ты мне помогла, — говорю я как можно мягче. — Я не знаю, что надеть, как себя вести. Ты же знаешь, как здесь все устроено. Боюсь сделать что-то не так и... разозлить его.
Похоже, что я попадаю в цель. Она медленно поворачивается. В ее карих глазах читается смесь страха и жалости.
— Он не любит, когда что-то идет не по плану, — шепчет она, словно боясь, что ее услышит кто-то третий. — Лучше просто делать так, как он говорит.
— А что… что он планирует после встречи?
Ася качает головой, явно давая понять, что дальше она не намерена делиться со мной информацией.
— Мне ничего не известно, кроме того, что я помогу вам одеться.
Блондинка выскальзывает за дверь, и я слышу, как щелкает замок, снова превращая мою спальню в клетку.
Я подхожу к подносу. Свежевыжатый сок, кофе, омлет с лососем и авокадо, круассаны. Все как и в обычном мире, в той другой жизни, где я сама отвечала за себя.
Я ем, заставляя себя глотать каждый кусок, чувствуя себя при этом поросенком, которого кормят на убой.
После завтрака Ася приносит мне одежду, белье и туфли.
Я переодеваюсь, натягивая небесно-голубое платье-футляр, чулки и бежевые туфли-лодочки на высокой шпильке, которая может быть оружием. В этом наряде я чувствую себя не невестой, а участницей переговоров. Что, в общем-то, недалеко от истины.
Потом ко мне приходит еще одна девушка, но, в отличие от Аси, она не произносит ни слова. Мне помогают с легким макияжем и укладывают волосы. Глядя в зеркало, я вижу не себя, а манекен, куклу, которую готовят к тому, чтобы выставить на витрину.
Ровно в полдень в комнату входит Герман.
Он окидывает меня оценивающим взглядом, будто проверяет товар на брак.
— Так лучше, — выносит вердикт. — Запомни, Эмма, ты здесь по своей воле. Ты очарована мной, мы встречались тайно от всех и теперь решили узаконить наши отношения. Любые порывы пролить свет на истинное положение вещей, твои слезы, истерики или попытки рассказать правду будут восприняты как нервный срыв из-за волнения. А за этим последуют... действия, которые расстроят не только тебя, но и твою мать. Ясно?
— Более чем, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.
Уголок его губ дергается. Кажется, моя дерзость его скорее забавляет, чем злит.
— Отлично. Тогда идем. Твой отец уже здесь.
Он подставляет мне локоть. Я смотрю на его руку и понимаю, что не могу сейчас показывать характер. Поэтому я опускаю ладонь на сгиб его локтя. Герман накрывает мои пальцы свободной ладонью, и меня прошибает током от его прикосновения, настолько неожиданным оно кажется.
Он ведет меня по коридору к лестнице, а затем вниз, пока мы не оказываемся перед массивной дверью в гостиную. За ней слышатся голоса. Один из них — низкий, властный, тот голос, что я слышала всего пару раз в жизни.
Сердце замирает. Сейчас все решится. Герман открывает дверь.
В центре роскошной гостиной, спиной к камину, стоит высокий седеющий мужчина. Георгий Василевский. Мой отец. Он поворачивается, и его взгляд, холодный и расчетливый, скользит по Герману, а затем останавливается на мне.
В его глазах нет ни капли тепла или удивления. Лишь неприкрытая ярость и... разочарование.
— Ну что ж, Герман, — говорит он, и его голос звучит как скрежет камня. — Похоже, что ты решил зайти с козырей. А теперь я хочу услышать, как же так вышло, что моя дочь идет с тобой под ручку?
Глава 10
Я опускаю глаза в пол. Не могу смотреть на отца. Даже несмотря на то, что все происходит по его вине, мне плохо оттого, что приходится лгать. Но также я не забывают о маме, что находится в опасности из-за него . А ведь ему плевать на нее…
До сих пор для меня остается загадкой, были ли у него какие-то чувства к ней или нет. Скорее всего, нет. Потому что если бы были, то он не отказался бы от нее так легко.
— Чувства, Георгий Васильевич. Чувства, — улыбается Герман, посмотрев на меня и снова возвращая внимание к своему гостю.
В воздухе чувствуется напряжение. Даже пылинки, пляшущие в солнечном луче, кажется, застывают в воздухе, боясь нарушить этот поединок взглядов.
Герман первым нарушает молчание. Его рука, лежащая поверх моей, слегка сжимает мои пальцы, и я понимаю, что должна быть хорошей девочкой и подыграть ему.
— Да, — произношу неожиданно для себя. — Одна встреча — и я поняла, что это судьба, — натягиваю на лицо улыбку, отыгрывая свободу матери.
— И при каких же обстоятельствах вы могли встретиться? — рассматривает нас отец холодным и острым как бритва взглядом. Он буравит меня взором, не скрывая, что не верит ни единому слову. Он знает Германа и прекрасно понимает, что это за игра.
Герман парирует удар с легкостью опытного фехтовальщика.
— На одном из благотворительных вечеров. Твоя дочь, Георгий Васильевич, оказалась не только прекрасна, но и умна. Мы разговорились, и я был покорен. Понял, что не могу ее отпустить. Эмма скрывала нашу связь, боялась реакции общественности. Но теперь, когда мы приняли решение узаконить наши отношения, утаивать это бессмысленно.
Отец издает короткий, сухой звук, похожий на смех, но в нем нет ни капли веселья.
— Вы собрались пожениться? Ты хочешь сказать, что моя дочь так вовремя появилась из ниоткуда и согласилась выйти замуж за моего прямого конкурента? Ты считаешь меня идиотом, Герман?
Напряжение нарастает, словно перед грозой. Я чувствую, как дрожь поднимается изнутри, но пальцы Германа на моей руке сжимаются сильнее, почти до боли, напоминая о цене провала.
— Отец, — говорю я, и мой голос звучит хрупко, но я стараюсь вложить в него убедительность, — все так и было. Я работала официанткой на том вечере. Просто... ты никогда не интересовался моей жизнью. Ты не знаешь, с кем я встречаюсь и о чем мечтаю.
Василевский медленно подходит ко мне. Он чуть ниже, но массивнее Германа, и от него исходит аура власти и опасности. Он останавливается в шаге, и мне бьет в нос запах крепкого парфюма и сигарет.
— Правда? — он наклоняется ко мне, и от его ледяного шепота волоски на теле приподнимаются. — А твоя мама в курсе твоих... мечтаний? Она одобряет твой выбор?
Мое сердце замирает. Он все понимает. Он читает эту ситуацию как открытую книгу.
— Хватит, Георгий. Дело не в том, веришь ты нам или нет. Дело в фактах. Через неделю состоится свадьба. После этого любая вражда между нами будет выглядеть как предательство семьи. Ты потеряешь лицо.
— И чего же ты хочешь? — отец выпрямляется, его взгляд переключается на Германа. — Объединения семей? Перехватить власть? Или ты просто хочешь воткнуть мне нож в спину, используя моего же ребенка?
— Я хочу стабильности, — отвечает Герман холодно. —Теперь, когда мы станем одной семьей, это будет сделать гораздо проще. Тебе всего лишь надо смириться и признать наш брак, и после этого мы заключаем мир. — Герман делает паузу, давая возможность моему отцу самому сделать выводы.
Гоша Василевский… Все же мне тяжело этого человека называть папой. Сейчас передо мной именно глава криминального клана, что никак у меня не ассоциируется с тем человеком, что появлялся пару раз в моем детстве и покупал мороженое.
Он молча смотрит на нас. Его лицо ничего не выражает. Даже серые глаза остаются холодными, но я вижу, как он напряженно думает над сложившейся ситуацией.
Это ловушка, и он это знает. Гордость, ярость, расчет — все борется внутри него. Сейчас он не может ответить категорично, потому что сейчас не время для ошибок.
Наконец он отворачивается и делает несколько шагов к большому панорамному окну. Он берет со стола тяжелую пепельницу, вертит ее в руках, будто взвешивая не ее, а наши судьбы.
— Хорошо, — произносит он тихо. — Играем по твоим правилам, Герман. Будет вам свадьба.
Он поворачивается, и его взгляд, полный немой ненависти, впивается в меня.
— Поздравляю, дочка. Ты нашла блестящую партию. Надеюсь, ты понимаешь, во что ввязалась.
Эти слова звучат как проклятие. Он не верит в нашу сказку, но принимает условия ультиматума. И в его глазах я читаю не отцовскую заботу, а холодное предупреждение о том, что я теперь пешка в этой игре.
— Кстати, — опускает взгляд к моей руке. — Для такой сильной любви, как у вас, очень странно, что на пальце Эммы нет кольца.
Я распахиваю глаза, понимая, насколько сильно мы прокололись.
— Кольцо изготавливают на заказ. Предложение делалось под влиянием чувств, поэтому не хотелось откладывать его из-за отсутствия кольца.
— Как бы ваша нетерпеливость не сыграла с вами злую шутку, — усмехается Василевский и молча проходит мимо нас к выходу, не прощаясь. Дверь за ним закрывается с мягким щелчком.
Я выдыхаю, чувствуя, как ноги подкашиваются. Рука Германа разжимает мои пальцы. Он отходит в сторону, его лицо снова становится невозмутимым.
— Ну вот, — говорит он, подходя к бару и наливая себе виски, — первый шаг сделан. Ты справилась...
Я не отвечаю, продолжая смотреть на выход.
Чувство, что сейчас произошло что-то непоправимое, не оставляет меня, и под ложечкой сосет лишь сильнее.
Василевский не похож на человека, которого так легко прогнуть. И похоже, у него есть план.
— Мне кажется, он попытается что-то предпринять, чтобы саботировать нашу свадьбу.
— А ты не так глупа, — Герман достает сигарету и прикуривает. — Именно поэтому ты не будешь покидать территорию особняка.
— Думаешь… — облизываю губы, и в груди разгорается надежда, — он попытается меня выкрасть?
Герман ловит мой взгляд, и я вижу в его радужках такое же равнодушие, как и у моего отца.
— Или убить, — отвечает холодно, снова засовывая между губ папиросу и прикуривая. А у меня все стынет внутри от его заявления. — Сейчас Гоша предпочел бы, чтобы ты была мертва, Эмма, — выдыхает дым. — Поэтому теперь только я твоя защита. И если хочешь жить, то тебе придется прислушиваться ко мне.
Глава 11
— Ася, мне нужна твоя помощь, — шепчу я с жаром, как только девушка заходит в мою комнату.
Не ожидая такого, она замирает на пару мгновений, смотря прямо на меня, а затем, вспомнив, что у нее в руках поднос, подходит к столику и опускает его.
— Я к вашим услугам, — произносит заученную фразу и натягивает улыбку.
— Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня достала, — подхожу к ней ближе и шепчу так, чтобы нас не могли подслушать.
Ее глаза вспыхивают испугом, и она начинает озираться.
— Простите, но это не входит в мои обязанности, — разворачивается и идет к выходу.
Но теперь я точно знаю, чего хочу и за что борюсь. Я не собираюсь быть пожизненной мишенью. Не собираюсь жить как тень в доме Германа… Кстати… как его фамилия?
Боже! Я даже не знаю фамилию мужчины, за которого мне предстоит выйти замуж.
Я дергаюсь к двери и преграждаю горничной путь.
— Выслушай меня, пожалуйста, — смотрю на нее, надеясь, что она хотя бы сделает это. — Я знаю, что ты очень дорожишь своим местом и уважаешь Германа Альбертовича, но я в беде, понимаешь? И я очень надеюсь, что этот разговор не дойдет до твоего хозяина. Но он силой хочет женить меня на себе и тем самым сделает меня мишенью… На меня будут охотиться его враги, понимаешь? И первый в очереди — мой собственный отец! Я не хочу жить в страхе. Я хочу вернуться к своей жизни, к маме.
Ася смотрит в пол, ее пальцы нервно теребят край фартука.
— Вы не понимаете… Если он узнает, что я помогаю вам… мне будет конец. И не только мне. Он… он не прощает предательства.
— Это не предательство! Это помощь человеку, которого похитили и шантажируют! — мой шепот становится резче. Я пытаюсь до нее достучаться. — Ты ведь видишь, что я здесь не по своей воле? У тебя есть совесть?
Она поднимает на меня взгляд, и в ее карих глазах я вижу настоящую, неподдельную борьбу. Жалость и страх воюют в ней.
— Я… я не могу рисковать, — бормочет она, и в ее голосе слышатся слезы. — У меня мама тяжело больна. Это место… оно кормит нашу семью. Простите.
Она пытается обойти меня, и на этот раз я пропускаю ее. Силы покидают меня. Она права. Почему она должна рисковать всем ради незнакомки?
И мне хочется закричать от бессилия. Неужели в этом доме нет ни одного человека, который не боится Германа? Но похоже, что он ломает волю всех, кто работает на него.
Ася уже берется за ручку двери, но внезапно оборачивается. Смотрит на меня испуганно.
— Вам не стоит никого просить о таких вещах, Эмма, — говорит она тихо, но очень четко. — Здесь все контролируется. Каждая комната. Каждое слово может быть услышано. Лучше… лучше просто делайте, как он говорит. Так будет безопаснее для всех.
Она уходит, оставив меня наедине с леденящей душу правдой. Неужели все это время за мной велось наблюдение?
Я медленно скольжу взглядом по стенам, по потолку, по изящной хрустальной вазе на туалетном столике.
Где здесь могут быть камеры? Микрофоны? Возможно, наш с Асей разговор уже прослушали. А может, это была лишь метафора, но она сработала безотказно.
Чувство полной, абсолютной безысходности накрывает меня с головой. Я — насекомое под стеклом. Мои попытки бунтовать, искать союзников, строить планы — все это детские игры для Германа. И все, что я делаю, я делаю с его позволения.
Я подхожу к окну, смотря на ухоженный сад и на высокую стену с колючей проволокой, за которой безграничная, недосягаемая свобода.
Отец хочет меня убить. Герман хочет сделать меня своей вещью. Единственный человек, которому я небезразлична, теперь стал заложником в этой войне.
Опустившись на колени у кровати, я падаю лицом в одеяло, чтобы заглушить звук рыданий. Но слез нет. Внутри меня только пустота. Я не знаю, как быть дальше.
