Снова и снова вчитываюсь в строки, пока их вес не обрушивается на меня всей тяжестью. Блокирую телефон и убираю его в карман.
но внутри уже все звенит — каждая жила, каждая мышца, каждый нерв, как перед боем. Восторженные крики с трибун звучат в голове, не давая выдохнуть. Они скандируют его имя, выплевывая его в ритм: Да-мир. Да-мир. Сука.
Бросаю быстрый взгляд на Мелиссу и, увидев, как она поджимает губы, делаю вывод, что ей уже все понятно.
— Значит, желания отменяются? — она отступает и поворачивается ко мне спиной.
Ей и в голову не приходит то, что желания должен исполнять я, ведь день рождения у нее.
— Я неделю жду боя с Дамиром, — отвечаю, не став увиливать от ответа.
Разбирать ее театральный выпад и заглядывание в мой телефон некогда. Да и незачем. Я до сих пор помню, как зал ржал, когда я не смог подняться с колена.
Мелисса скрещивает руки перед собой, поглядывая на букет роз, оставленный ею на капоте. Я смотрю на её длинные, аккуратные загорелые ножки. Поднимаюсь выше к груди — упругая троечка. Шелковые волосы спадают по плечам, и перед глазами всплывает картинка, я наматываю их на кулак.
И я бы обязательно так сделал, если бы не желанный бой с Дамиром.
Прошлый я проиграл. Позорно и очень глупо, по-детски. Желание отыграться едва ли не сильнее желания выиграть. Оно выкручивает жилы одну за другой, и даже классный минет не свернет меня с этого пути.
—А я тебя ждала весь вечер! — голос Мелиссы дрожит, и вот-вот польются слезы. Учитывая, что она пьяна, это очень плохо. Женские истерики —последнее, что хочу слышать в своей жизни. — Но ты бросаешь меня в мой день рождения, как последний…
Перевожу дыхание и хмуро поглядываю на как бы свою девушку. О чем в последнее время жалею все чаще.
До моего отъезда между нами все было просто: редкие встречи, секс и никаких обещаний. Мне было плевать, есть ли у нее кто-то. Она же почему-то решила, что я обязан хранить ей верность. Наивная. Стоило мне вернуться, Мелисса взяла меня в оборот, я и опомниться не успел. Надо отдать ей должное. Но только Мелисса продолжает считать, что у нас с ней есть будущее, потому что мне повезло встретить такую невъебенную бабу.
А сейчас смотрю на ее начинающуюся истерию, и меня мгновенно отпускает от одного вида ее перекошенного лица. Из прекрасного ротика вылетают гадкие слова. Даже подташнивает и хочется закончить этот цирк прямо сейчас.
Что, я не найду, кто мне отсосет?...
Безразлично сбрасываю букет с капота. Мелисса визжит, стучит ногами. Ее маленькие, но довольно острые кулаки проходятся по моей спине, но эти удары скорее бьют по нервам, чем причиняют боль.
Сажусь в машину и со свистом колес срываюсь с места.
Даже сквозь закрытые окна ее визг еще пару секунд режет слух.
Это, мне кажется, надо перенести чуть выше.
Быстро строчу сообщение Черепу: “Я в деле”. Отбросив телефон на пассажирское сиденье, крепче обхватываю руль. Ненавижу Дамира, как и он меня. Внутреннюю сторону ладоней покалывает от азарта.
Подпольные бои без правил проходят далеко за чертой города. Практически на границе с другим районом, что делает неприметное двухэтажное здание вне зоны интереса и влияния Борзовых — моего отца и его братьев.
Здесь мало кто знает, чей я сын. Именно поэтому мне здесь нравится.
Я паркуюсь на отдаленном участке, куда не дотягивается свет фонарей. Выхожу и набираю полную грудь воздуха.
Земля, окурки, машинное масло и спирт — так пахнет это место. Сносно, по сравнению с самим рингом и зрительным залом.
За ребрами чувствую знакомый трепет. Меня начинает лихорадить от одной мысли, что скоро я утону в долгожданном гуле толпы и упрусь взглядом в глаза Дамира, горящие звериной жестокостью.
Не успеваю я потянуть входную дверь на себя, как за спиной слышу знакомый рев мотоциклетного двигателя. Усмехаюсь, но не спешу поворачиваться.
Жду, когда Леон остановит своего монстра, снимет шлем и окажется рядом. Всегда оказывался.
— Череп и тебе написал? — говорю, быстро окинув брата взглядом.
Мы с ним одного роста.
— Да, попросил проследить за тобой, — не без раздражения говорит.
— А я думал приготовишь мне кофе, — отвечаю без улыбки. Самого тянет заржать, когда в крови горит адреналин от запланированного боя.
— Иди на хуй, — толкает меня в спину.
И Леон Аджиев единственный, кому я это позволяю. Потому что брат. Другому я бы в тот же миг сломал руку. Хотя никто другой и не осмелится сделать нечто подобное.
— Сам иди на хуй, — бросаю через плечо.
У двери в раздевалку мы останавливаемся.
— Ты еще и таксистом заделался? — вспоминаю тихую пассажирку за спиной Лео. — Нахера она тебе сдалась?
— Не твое дело, — сухо отвечает и пинает дверь ногой, отворяя.
Решаю не забивать себе голову чужими проблемами. Если у брата возникнет желание поговорить, он поговорит. Наверное. Хотя для всех он такой правильный и беспроблемный, что иногда меня тянет всем открыть глаза, что он не лучше меня — ведет двойную жизнь. И сильно матерится.
Последнее меня расстраивает больше всего. Ну да, он же младший брат — прямо ангел во плоти, ага.
Глава 11. Яна
Будильник безжалостно звенит в шесть утра. Продираю глаза, но их будто с вечера смазали клеем.
— Янка, вставай давай! — Мамадважды громко стучит в дверь моей комнаты. — Учебу проспишь! Все, гульки твои закончились, пора учиться.
Откидываю от себя одеяло. Сон как рукой сняло, но больше из-за обиды. Мама будто не знает, что львиную долю своего времени я трачу на работу.
Раньше она подобного не говорила. Никогда. И мне не хочется думать, что на нее влияет тот, кто последние две недели почти не покидал нашу квартиру, — Калуцкий.
Он. Его одежда, пропахшая дезодорантом. Дружки, которых он, к счастью, больше не приглашал, но которые то и дело маялись во дворе. Постоянно немытая чашка со следами чая в раковине. У него даже появилась своя еда в холодильнике.
Сменив пижаму на домашние шорты и майку, бреду сначала до ванной и только потом на кухню.
Пахнет оладушками.
— Как в детстве, — улыбаюсь, и взгляд сам падает на старый фартук, на старую сковородку — от нее не избавишься, только на ней получаются такие оладушки, — и на старую кофеварку.
— Конечно. Первое сентября — праздник, — по-доброму говорит мама и ставит передо мной полную тарелку оладий.
Рядом в креманках — варенье и сметана. Все как я люблю.
— Толя! Завтрак готов! — зовет мама, и мое настроение, только что поднявшееся до небес, падает в землю, упираясь в вечную мерзлоту.
Он входит, подтягивая растянутые на коленях треники. Садится рядом, и наши локти соприкасаются.
Когда поднимаю глаза, чтобы взглядом намекнуть, неплохо бы подвинуться, Калуцкий смотрит на меня так, что и аппетит пропадает: скользко, словно ненавидя, и в то же время сально.
— Ешь давай, — говорит он, закидывая мой оладушек себе в пасть. — Мать старалась.
Его тонкие губы блестят от масла.
— Толь, может, докинешь Янку? А то ей через весь город ехать, а автобус, как всегда, то сломается по пути, то в него не войдешь. Народу же тьма.
Кусок оладушка встает поперек горла. Начинаю кашлять и одновременно даю маме знак: не надо меня подвозить. Если нужно, и пешком дойду. Но одна.
— Да без проблем, — говорит Калуцкий, слизывая с уголка губ остатки сметаны. — Мы же семья. Да, Янчик?
И внутри все сковывает тяжестью: от обращения Анатолия, понимания, что мне не отвертеться от поездки, и от осознания, что мама начинает и правда считать нас троих семьей.
Кое-как доев свой завтрак, я бегу переодеваться к первому учебному дню.
С вечера у меня уже готовы джинсы и обычная белая рубашка. В мочки вставляю гвоздики. Они достались мне от бабушки по папиной линии. Ее давно нет в живых, но я помню, как она еще при жизни рассказывала: вставки в сережках — настоящие бриллианты. Фамильная драгоценность.
Обуваю туфли-лодочки.
Схватив сумку-мешок — очередной подарок Ларки, — выбегаю в коридор в надежде, что Калуцкий вышел покурить на балкон или засел в туалете. Тогда у меня был бы шанс сбежать под предлогом срочного дела.
Не повезло.
— Долго как. Марафет наводишь, чтобы мальчиков привлекать? — говорит он нарочито громко и смотрит с нескрываемой злобой.
Его точно злит сам факт, что я могу привлечь чье-то мужское внимание.
Мама прибегает на его крик. И я чувствую, что мне не девятнадцать лет, а тринадцать, когда впервые накрасила ресницы маминой тушью. Без спроса.
— Полюбуйся, наша дочь идет не учиться, а парней кадрить! — Калуцкий взмахивает рукой, а мама берет меня за подбородок и разворачивает лицом к себе. От ее рук еще пахнет тестом, и мне до ужаса становится одиноко и больно. Мама никогда себе такого не позволяла.
— Я всего лишь подвела ресницы и нарисовала стрелки, — оправдываюсь, и во рту становится так горько, несмотря на сладкий завтрак. Как будто раздавили лимонную косточку.
— Смотри у меня, Янка. Принесешь в подоле…
Молчу. Больше потому, что если скажу хоть слово, голос сорвется. Заплачу.
— Все, езжайте уже, а то еще в пробку встрянете, — мама целует меня в обе щеки и смахивает сорвавшуюся слезу. — Я тоже уже собираюсь на смену. У нас там турникеты поставили, отмечают время прихода и ухода. Опоздаешь хоть на минуту — штраф.
— Вот… Борзов этот. Что, людям и на минуту опоздать нельзя? Завод встанет? — встревает Калуцкий.
Опускаю взгляд на мысы своих туфель. От фамилии Кирилла сердце привычно сжимается и падает в живот. Вспоминаю наш короткий последний диалог в кафе и против воли краснею.
— Идите уже! — мама подталкивает меня. Мне приходится упереться ладонями в его спину. Ткань его футболки влажная, и я морщусь.
Мы спускаемся в молчании, и только сев на переднее сиденье старой «пятерки», заискивающим тоном произносит Анатолий:
— Я это… Матери не стал говорить про твоего ухажера на байке, — бросает на меня взгляд, спустя секунду опуская его на мою грудь. — Но я это, не всегда такой добрый.
Перевариваю сказанное и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.
— И когда вы злой? — прижимаю к себе крепче сумку и в небольшом пространстве стараюсь сильнее забиться в угол. Калуцкий своим телом будто занимает весь салон. Он и его запах — мускусный, тяжелый и резкий одеколон.
— Ты поймешь, — говорит уже другим голосом.
Лучше бы толкалась в автобусе, ехала в духоте. Да даже просто прогуляла бы первый учебный день — лишь бы не ехать с Калуцким и не слушать его угрозы.
Сейчас я начинаю понимать: это только начало. И мне еще предстоит узнать, кого мама впустила в нашу жизнь.
Ох, мама, мама… Неужели одиночество было таким страшным, что ты выбрала его?
Оставшиеся двадцать минут проходят в густом молчании, хоть Калуцкий и включил радио и нетерпеливо барабанит пальцами по рулю. Его взгляд то и дело цепляется за мои колени.
Стоит ему припарковаться, я вылетаю пулей. Останавливает только звук собственного имени.
— Яна! Я тебе не враг. Если сама не стремишься им стать, — и мерзко мне улыбается.
_______________дорогие читатели, у меня запланирован отпуск) главы будут выходить чуть реже и чуть меньше в объеме. надеюсь на ваше понимание)
Глава 12. Яна
Несмотря на то, что к институту подъезжаю вовремя, на первую лекцию все же опаздываю.
Я слишком долго приводила себя в порядок после поездки с Калуцким. Казалось, что я от него подцепила вирус, и меня внезапно и быстро начало колотить.
Аудитория заполнена до последнего места. Почти. Ларка машет мне, и я, пригнувшись перед первым рядом, пробегаю к ней.
— Где тебя носило? — спрашивает громко.
— Да так…
— Привет, Янка, — Лео сидит за спиной Лары и приветливо мне улыбается.
После того вечера, когда Леон подвез меня домой на мотоцикле, мы виделись лишь пару раз на смене в кафе. Аджиев практически не обращал на меня внимания и разговаривал сквозь зубы. Я будто резко перестала быть ему другом.
Поэтому сейчас я опешила от его улыбки и приветствия.
— Привет, — отвечаю, не сумев скрыть обиду.
Я не понимаю, что между нами произошло. А спросить? Любая попытка поговорить заканчивалась тем, что он меня перебивал. То его гости за столиком ждут, то администратор вызывал, то до противного лживо: мне сейчас некогда. И доставал телефон из кармана.
— Я звонила тебе, — продолжает с наездом Лара и вертит перед моими глазами окран с десятком исходящих.
Не успеваю оправдаться, в аудиторию заходит преподаватель. За ним…
