Старик снял ключ с плеча и поставил его на настил, опершись, как опираются на посох люди, которые собрались говорить дольше одного предложения.
— Знаю, — сказал он. — И что?
— Я вас обманул. Сказал, что это люди из пополнения и что их надо временно разместить.
— Ну, — согласился Палыч. — Ты договаривай, Александр Иванович, а то ты как-то всё вокруг да около.
Я договорил:
— Извините.
Вот тут он рассердился по-настоящему.
— Чего?! — Ключ снова оказался в воздухе и ткнул в мою сторону. — Ты что, решил, что я тут сирота и меня можно обидеть? Я в людях разбирался с тех времён, когда тебя ещё не придумали.
Он вдруг сбавил тон и говорил дальше уже почти мирно.
— Приводишь ты мне два десятка мужиков и говоришь: вот, Палыч, тебе специалисты. Один берёт головку и смотрит на неё, как на икону. Второй спрашивает, где тут у нас курят. Специалисты!
— И вы промолчали.
— Я посмотрел, — сказал Палыч. — Ты их привёл не себе на пользу и не за деньги. Значит, по совести. По совести я понимаю. И потом, мне от них вышла польза такая, какой от штатного расписания не бывает.
— От кого? — честно удивился я. — Палыч, они же не работали.
— А и не надо было.
Старик посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем нужен манометр.
— У меня в бригаде, как ты знаешь, есть трутни. Служат честно, руки есть, голова есть, только всю смену ищут, где постоять. Я с ними воюю, как с грибком. А тут пришли твои — и грибок прошёл за полдня.
— Надеюсь, он их не били?
— Тьфу. — Палыч даже обиделся. — Никто никого не тронул. Они просто садятся рядышком и смотрят. Вежливо смотрят. А мой трутень сидит и вдруг обнаруживает в себе желание работать. За десятерых. За двое суток моя бригада закрыла все долги по кораблю. С прошлого квартала висели.
Кодыч, кстати, уже сидел на корточках у третьего щитка со снятой крышкой. Как он туда попал и где взял инструмент, я не заметил, хотя стоял лицом в ту сторону.
— Он ведь медвежатник, — сказал я.
— Он электронщик от Бога, — мягко поправил Палыч. — Медвежатник — это где он свой талант применял до приговора. Мне на это всё равно. А он вчера сел над контуром, который мне три месяца мотал нервы, и посидел над ним час. И всё.
Тут я задал свой вопрос. Осторожно, как человек, который уже всё рассчитал и только хочет уточнить мелочь.
— Палыч. Сколько вам нужно времени на их борт?
— На какой?
— На тот серый. Силовые, контуры, всё то, о чём вы так красиво рассказывали на весь ангар. — Я выдержал паузу. — Спрашиваю это потому что пока вы его чините, ваша новая бригада находится при вас. И если вы будете чинить его очень вдумчиво...
— Ага, — хитро сощурился старик. — Ты все-таки по-прежнему меня за простака держишь, да?
Он положил ключ обратно на плечо и посмотрел на меня. Морщины у него собрались все сразу и в одну сторону.
— Можно дней пять, — пожал он плечами. — А можно и пять минут.
Секунду я ещё держал на лице выражение человека, который всё понял с самого начала.
Потом перестал.
Вот я дурак! Никакие силовые у них не сгорели.
Глава 3
Как вы поняли, пять минут Палычу оказалось недостаточно.
Ему понадобилась неделя, и он взял её всю, до последнего часа, с хозяйственной обстоятельностью человека, которому наконец разрешили заняться делом. На второе утро после прыжка я зашёл в техзону и увидел силовую установку серого борта целиком. Проблема была в том, что она лежала на палубе.
Валы, кольца, шайбы, свёрнутые в круг трубки и ещё множество предметов, названий которых я не знал и уже не хотел знать, были разложены на ветоши кучками, и возле каждой кучки была мелом подпись: «левый», «правый», «в сборку последней». Порядок был такой, что становилось страшно.
— Палыч.
— М.
— Вы её разобрали.
— Дефектация, — сказал главный техник, не поднимая головы. — Раз вскрыли — надо смотреть. Полез внутрь — смотри до конца, а не до первой гайки.
— А если вам велят собрать?
— Велят, — согласился он. — Пусть велят.
Он поднял одно из колец, посмотрел через него на лампу, поморщился и положил чуть в сторону от прежнего места. Это движение я потом вспоминал всё время. У старика был свой невидимый список, в котором детали переезжали из графы «годно» в графу «а вот теперь неделя».
Кодыч сидел на корточках над лотком и укладывал мелочь по гнёздам, каждую в своё, и делал это быстрее, чем я успевал заметить движение. На комбинезоне у него была чужая фамилия, и она его совершенно не беспокоила.
— Парень, ты встал на кабель, — сказал он мне, не поворачиваясь.
Я сошёл с кабеля. За эти три дня в технической зоне я выучил только одно правило: всё, на чём можно стоять, здесь важнее тебя.
Майор ИСБ появился ровно в тот момент, когда Палыч взял в руки второе кольцо.
Копейкин на большом десантном корабле выглядел как человек, который пришёл в чужой дом на час, а живёт там уже сутки. Китель сидел на нём безукоризненно, и именно это выдавало в нём человека, которому больше нечего контролировать. Говоря, он всё время прижимал большим пальцем обшлаг — коротким движением, одним и тем же, каждые полминуты.
— Господин главный техник. Сориентируйте меня по срокам.
— Срок будет после полной диагностики.
— Диагностика была вчера.
— Вчера была первичная, — сказал Палыч так уважительно, что стало неловко всем, кроме него. — А есть ещё углублённая. По углублённой у вас третий контур вызывает вопросы.
— У нас третий контур не вызывал вопросов четыре года.
— Значит, назрели.
Майор молчал три секунды. Он был неглупый человек, и это было его главное несчастье: глупый на его месте ещё на второй день решил бы, что ему просто не везёт.
— Вы понимаете, что я буду докладывать наверх.
— Докладывайте, господин майор, — разрешил Палыч. — Только вы там про третий контур обязательно укажите. А то выйдет, что техник виноват, а вы летали на неисправном борту и не знали.
Вот тут я понял, что, возможно, и неделей дело не ограничится, если старик войдёт во вкус.
Копейкин пошёл жаловаться к генералу.
— Господин генерал-майор, ваши техники разобрали мой борт до последнего винтика.
— Значит, так надо, — сказал Ли.
— Мои люди размещены в кормовом кубрике.
— Кубрик штатный.
— Там вентиляция дует.
— Штатная вентиляция, — сказал генерал и пошёл дальше.
Ни одной грубости. Вообще ни одного лишнего слова. Самая вежливая война, которую можно представить, шла между госбезопасностью и штатным расписанием, и госбезопасность в ней не имела ни единого шанса на победу.
Горячая вода в кормовом отсеке бывала по графику, и график всю неделю уточнялся. В столовой людям в штатском доставалась честная порция и самое последнее место в очереди, причём очередь соблюдалась строго. Сушилка оказывалась занятой всегда.
— Сочувствую, — сказал кок одному из людей Копейкина, когда тот спросил про чай. — Чай был. Кому надо было — те взяли.
А техник со второй смены, когда его попросили посмотреть заслонку в том самом кубрике, ответил совсем коротко:
— Заявку в журнал.
Журнал лежал в техзоне, а в техзоне у Палыча был его личный порядок поступления бумаг, о котором я предпочёл не спрашивать.
Дважды в день кого-нибудь из ИСБшников останавливали и вежливо просили предъявить допуск на палубу. Допуск у них был. Его смотрели внимательно, сверяли с планшетом и возвращали со словами «благодарю за понимание». К пятому дню люди Копейкина ходили по кораблю с таким видом, будто допуск — это диагноз.
Как это выглядело со стороны, мне объяснил Кнутов — одним предложением.
— Из-за их опоздания и поведения генерал чуть не выпал из графика операции.
Да, со стороны Копейкина это действительно было опрометчиво. Следует также упомянуть и то, что имперских ищеек никто в космофлот и армии не любит. Жандармов тоже. А сейчас и то, и другое в одном лице живёт у них на корабле и просит горячей воды.
Ладно, к бедолагам, которым пришлось путешествовать с нами вплоть до конечной точки маршрута, вернёмся позже...
Вернёмся к моим проблемам в отношениях с полковником.
Кнутов посмотрел на меня своей целой половиной лица.
— С сегодняшнего дня ты мне больше не помощник.
На это есть ровно два ответа, и оба плохие, поэтому я сказал:
— Понял, господин полковник.
— Не понял. Ты не наказан, ты переведён. С Крохой вместе, в инструкторы первого штурмового. На усиление.
— А кого мы усиливаем?
— Твоих подельничков: Рычкова, Жгутикова, Капеллана и Мэри. Взвод получишь у старшего сержанта. Иди.
Так меня сняли с должности, которой не существовало, и назначили на должность, к которой я не был готов ни одной своей стороной.
— Поздравляю с понижением, мажорчик, — хмыкнул Папа мне вместо вступления, когда мы вместе с Крохой появились в тренировочном зале. — Полковник уже сообщил... Вон твои стоят. Они тебя будут слушать минуты две. Дальше как сумеешь.
Сумел я плохо.
Взвод мне достался из тех, кто знал главное: они чистильщики — элита штурмовых войск, а перед ними стоит восемнадцатилетний штрафник с чужого подразделения. Спасибо, что на первое занятие они явились все и даже вовремя, видимо из вежливости.
Я включил голопроектор.
Лидскорпион в масштабе один к одному вышел из пола и встал между нами: низкий, широкий, с панцирем песочного цвета и суставами, которые выглядели так, будто их собирал человек, ненавидящий живое. Голограмма повернулась к нам и застыла в позе, которую в учебнике называют предбросковой.
Взвод посмотрел на него так, как смотрят на большую собаку через забор.
— Семь соток в броске, — сказал я. — Панцирь держит штатную пулю в лоб. Вернее пробит он будет, но насекомое это не остановит. Поэтому стрелять надо в сочленение, после чего скорпиона начинает вести в бок и он подставляет брюшко.
— А если просто много стрелять? — спросил боец из второй шеренги, долговязый и довольный собой.
— Это существо не позволит вам много и долго стрелять.
Они засмеялись. Не зло — именно что добродушно, и это было хуже всего. Злой слушатель хотя бы спорит.
— Насколько я понимаю, на Новгороде-4 такие не водятся, — сообщил ещё один, с обгоревшей бровью. — Зачем же нам инструктор, который толком не знает, как с этими тварями бороться? Без обид, но вы, господин инструктор, говорите про жука так, как про танк.
Он был прав в одном: про скорпиона я действительно говорил чужими словами. Своих у меня по этой теме не было, потому что насекомое я видел только в голограмме и в методичке. Объяснять о схожести работы по богомолам и лидскорпионам и тем более оправдываться перед строем я не стал, скомандовав на разбитие по парами и начало тренировки.
Мои подопечные стали работать по мишеням, и я увидел то, о чём мне ранее говорили мои товарищи и кому я вежливо кивал.
Штурмовики работали вальяжно. Не лениво — вальяжно, а это совершенно разные вещи. Они вставали в стойку красиво, вели мишень спокойно и били в панцирь, потому что в панцирь попасть легче, а голомишень при попадании честно мигала. За попадание в панцирь система ставила ноль.
— Сержант, у вас второй ноль за серию.
— Зато красиво, — хмыкнул сержант.
