— Здорово были, господин хорунжий. Так точно! Сказали, жить буду, — ответил он, осторожно усаживаясь на табурет. — Несколько дней велели не ездить верхом, не стрелять, шашкой не махать и тяжестей не таскать. Повязку менять раз в сутки. Если начнется жар, одышка или кровь при кашле, сразу к доктору.
Корнеев подвинул к себе чистый лист.
— Бирюков Семен Трофимович?
— Он самый.
— Вы увидели направленный на Громова револьвер и намеренно встали между ними?
— Намеренно.
Корнеев записал ответ слово в слово.
— После попадания оставались в сознании?
— Меня о стену приложило, воздух вышибло, но все видел.
— Второй выстрел был произведен до того, как Громов ударил нападавшего?
— Да. Если бы Андрей замешкался, тот мог бы еще пальнуть.
— Достаточно.
Следователь отложил перо и раскрыл другую папку.
— Пока вас осматривал врач, личность погибшего установили. Тимофей Артемьевич Бусыгин, тридцати четырех лет. Полиции известен. Он дважды судим за кражи, проходил по делам о грабежах возле пристани, но свидетели всякий раз отказывались от показаний. Есть тут деятели, промышляющие в складской части Хабаровки. Все никак их извести у нас не выходит.
На стол легли найденные при нем часы, три кошелька, серебряный портсигар с инициалами и подорожная на чужое имя.
— Один из кошельков позавчера отняли у приказчика Никанора Боброва, — продолжил Корнеев. — Внутри даже осталась записка с именем владельца. Часы и портсигар тоже краденые.
— Значит, нападение разбойничье? — спросил Семен.
— Это основная версия. Вас могли заметить в торговых рядах. Вы небось серебром расплачивались. Бусыгин с сообщником решили, что у вас деньги водятся.
— Только денег они не требовали, — заметил я.
Корнеев постучал карандашом по столу.
— Бусыгин имел привычку сперва стрелять, а потом обыскивать жертву. Однако действия второго человека в эту версию укладываются плохо. Среди известных членов шайки по вашим приметам его опознать не вышло.
— Его нашли? — уточнил хорунжий.
— Пока нет. Приметы переданы на все посты и выезды из Хабаровки.
— Ловкий он для обычного грабителя, — постучал пальцем по столу Есипов.
— Мне это тоже странным показалось. Как, впрочем, и показания извозчика о том, что оба заранее ждали возле складов. А потому розыск продолжится, но сами понимаете…
Корнеев собрал бумаги в одну стопку.
— Что касается вас, Громов: свидетели подтверждают, что оружие вы применили при угрозе жизни. Удар нанесен, пока нападавший еще держал заряженный револьвер. Оснований держать вас дальше не вижу.
— Вот и правильно, — стал подниматься со стула хорунжий.
Я прочитал протокол с моими показаниями и поставил подпись. Семен тоже расписался.
— Можете быть свободны, — сказал Корнеев и вопросительно взглянул на хорунжего. — Антон Игнатьевич, по вашей линии об обстоятельствах дела доложите?
— Именно так, только копию документов извольте для меня сделать.
— Завтра доставят в штаб войска на ваше имя, — ответил Корнеев. Потом повернулся ко мне: — Если появятся новые обстоятельства, вас снова вызовут.
— Благодарствуем, Павел Николаевич.
— И на будущее: если такую слежку заметите, немедля обращайтесь к полиции или военному патрулю, а не занимайтесь самодеятельностью. Вон Бирюков чудом жив остался.
— Учту, непременно.
— Да мы никого и не преследовали, — начал было Семен, но я ткнул его локтем.
— Пойдем уже.
Нам вернули все по описи: оружие, деньги и покупки. Бебут успели обтереть, но у пяты клинка в желобках еще темнела кровь. Наградная шашка осталась чистой.
У выхода ждал вызванный городовым извозчик. Семен осторожно забрался в повозку, устроился боком и поморщился.
Я сел рядом, и извозчик тронул лошадь.
По промерзшим улицам Хабаровки сновали повозки, над крышами поднимался дым, возле лавок спорили приказчики.
Некоторое время ехали молча.
— Ну что думаешь? — спросил Рыжий.
— Не сходится что-то.
— Угу, и у меня тоже.
— Вариантов несколько: обычный грабеж, месть уцелевших из хабаровской шайки, которую мы в прошлый раз с тобой навестили, или привет от Руднева.
— Кто бы это ни был, — Семен потер подбородок, — Андрюха, ухо надо держать востро.
Доехав до нашей казармы, мы узнали от дежурного, что Эпов требует нас к себе.
Окружной атаман расположился во временном кабинете при штабе, с ним же был и Овсянников.
Петр Петрович молча указал на два стула.
— Садитесь, герои. — Эпов взял лежавший перед ним протокол и начал читать:
— «...после чего казак Громов, сблизившись со стрелявшим, нанес ему один удар бебутом в область подреберья. Казак Бирюков принял на себя первый выстрел; пулю остановила металлическая фляга...»
Окружной атаман отложил бумагу и обвел нас взглядом.
— Один с ребрами наперекосяк, второй человека кинжалом насмерть положил. Городская полиция пишет мне протоколы, штаб требует объяснений, а я сижу и думаю: за какие заслуги мне такое счастье досталось?
— Петр Петрович, нападавший первым выстрелил, — сказал Семен.
— Потому вы сидите передо мной, а не на гауптвахте. Но дурость вашу все это никак не отменяет.
Рыжий хотел возразить, но Овсянников бросил на него взгляд.
— Андрей заметил слежку, — продолжил Эпов. — Вместо того чтобы доложить городовому, патрулю, своему атаману или мне, решил самостоятельно выявить наблюдателя. Бирюков полез следом, а в результате оба угодили в подготовленную засаду.
— Мы думали, что справимся, — сказал я.
— Вы всегда так думаете. То Морозов с простреленным легким лежит, то Громов с поломанной рукой ходит, теперь у Бирюкова ребра. Везет вам, как утопленникам, в передряги попадать.
— Глеб Маркелович, — Эпов повернулся к Овсянникову, — своих людей забирайте.
Мы поднялись, козырнули и поспешили к двери.
На следующее утро после смотра команды готовились к обратному пути.
За прошедшую ночь крепко подморозило. Лужи промерзли до дна, грязь окаменела, глубокие колеи стали похожи на застывшие на дороге волны. От Амура тянуло ледяным ветром, над водой клубился пар, а по руслу уже шла густая шуга.
Казаки, еще вчера ходившие в чекменях, разматывали притороченные к седлам шинельные скатки.
Крестный перед самым выходом в Хабаровку выдал мне свою старую шинель. В дороге она так и пролежала в скатке, зато теперь пришлась как нельзя кстати. Я надел ее поверх чекменя, застегнулся до горла и поднял воротник.
Семен появился в новом овчинном полушубке, купленном в Хабаровке. Поверх затянул портупею с кобурой, а на голову нахлобучил подаренную Сайной папаху.
— Вот теперь жить можно, — объявил Рыжий.
Во дворе готовились сразу несколько окружных и станичных команд. В обратный путь, как я понял, собирались тем же составом и в прежнем порядке: каждая команда держалась отдельно, а обоз и походное охранение оставались общими.
Мы почти закончили сборы, когда по двору разнеслись команды десятников и урядников:
— Стройся!
На поверку вывели весь сводный отряд. Перед строем остановился войсковой старшина Иван Федорович Аникин. Рядом с ним стояли Эпов, Овсянников, Сухотин и другие старшие.
Аникин дождался тишины.
— Выступление откладывается. Из Гленовской сообщили: густая шуга забила переправу через Хор, паром пока не ходит. Коней расседлать, командам оставаться на постое по тем же казармам и ожидать дальнейших распоряжений.
По рядам прокатился недовольный гул. Еще накануне нам велели готовиться к выходу на рассвете, а теперь весь сводный отряд застрял в Хабаровке неизвестно на сколько.
В начале ледостава Хор становился особенно опасен: паром могли снять, а молодой лед еще не держал ни человека, ни тем более лошадь. Обойти переправу таким отрядом тоже было непросто.
— Вот тебе и собрались, — тихо произнёс Семён.
— Коли паром и вправду пока сняли, деваться некуда.
— Можно другой дорогой пройти.
Овсянников, стоявший перед лончаковскими, повернул голову в нашу сторону.
— Бирюков, Громов, разговоры прекратить.
— Виноваты, Глеб Маркелович.
Аникин передал дальнейшие распоряжения окружным и станичным атаманам, после чего строй распустили.
Пришлось снова рассёдлывать коней и относить пожитки в казармы.
Мороз не отпускал и к полудню. После обеда я отправился к обозным проверить свои покупки, чтобы в суматохе сборов их не забыть. Возвращаясь, прошел мимо помещения, отведенного писарям сводного отряда.
У крыльца курили двое: козловский окружной писарь, прибывший вместе с Эповым, и незнакомый казакевичевский урядник. Говорили они негромко, но последние слова я расслышал.
— Выходит, напрасно весь отряд задержали, — сказал урядник.
— В том-то и дело, — ответил писарь. — Гленовская никакого известия о снятии парома не отправляла.
Я замедлил шаг.
Козловский писарь заметил меня.
— Ты чего тут уши греешь, Громов?
— К своим возвращаюсь. А что, паром всё-таки действует?
— Пока действует. Аникин с Эповым сразу запрос послали. Гленовские ответили: шуга идёт, забереги растут, но конные команды ещё пропустят.
— А почему тогда отменили выход?
Писарь затянулся и недовольно посмотрел на папиросу.
— Вот почтово-телеграфное отделение теперь разбирается. Утром одновременно принимали несколько сообщений о ледоставе. Видать, при переписке на чистовой бланк чужой текст присоединили к заголовку депеши из Гленовской.
— И весь сводный отряд из-за этого оставили в Хабаровке?
— А что должен был сделать Аникин? Повести сотню людей с конями и подводами, чтобы потом всем застрять на берегу на несколько дней?
— Значит, завтра выступим?
Казакевичевский урядник бросил окурок.
