— Ступайте, молодой человек. Вы свою работу сделали, дальше мы сами.
Дверь закрылась перед самым моим носом. Изнутри сразу донеслись отрывистые распоряжения Балохина:
— Воду кипятить! Карболовый раствор сюда. Корпию, чистое белье, дренажную трубку и бутыль с водой приготовить. Живо!
Мы с Семеном остались на крыльце. Рыжий сел на ступеньку, положил винчестер между коленями, поднял руки к лицу и посмотрел на запекшуюся кровь Ильки.
— А ежели не вытянет? — спросил он.
— Вытянет.
Говорил я больше для себя. Мы довезли побратима живым, но теперь от нас ничего не зависело.
Аркадий Игнатьевич долго сидеть не позволил.
— К Эпову идем.
В окружном правлении нас приняли без промедления. Петр Петрович сидел за столом в расстегнутом чекмене. Перед ним лежали какие-то бумаги.
— Садитесь, — велел он. — Мне доложили, что Морозов тяжело ранен. Что произошло?
Говорил в основном дядька. Он повторил согласованную версию, а мы с Семеном подтверждали его слова и отвечали только на прямые вопросы.
— А про взрыв вам что-нибудь известно? — спросил Эпов. — Его слышали даже на дальних заимках.
— Прогремел уже после нашего отхода, — ответил Аркадий Игнатьевич. — В глубине тайги, северо-восточнее места высадки. Точное расстояние определить трудно. Судя по звуку, верстах в десяти от нас это было.
Эпов пристально посмотрел на меня.
— Что там могло взорваться?
— Не знаю, Петр Петрович. Возможно, порох или динамит. Возвращаться и проверять мы не стали: Морозов уже задыхался.
— Правильно сделали.
Он задал еще несколько вопросов. Мы держались согласованной версии.
Эпов выслушал, немного подумал и придвинул к себе чистый лист.
— Пока примем так. Но произошедшее без внимания не оставлю.
Он набросал распоряжение, позвал писаря и продиктовал начисто. Овсянникову предписывалось усилить надзор на границе, увеличить число конных разъездов, проверить береговые стоянки и скрытые протоки.
Петр Петрович поставил подпись и приложил печать.
— Доставите Овсянникову лично, пакет не вскрывать. Вам выделят двух лошадей, по приезду сдадите их в Лончаковскую конюшню.
Он перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.
— А вы?
— Я останусь в Козловской. Дождусь проходящего катера и все-таки доберусь до Турьего Рога.
На обратном пути к лазарету мы молчали. Солнце уже поднялось, по улицам двигались подводы, возле лавок начиналась торговая суета.
Пока ждали, один из казаков принес хлеб, холодное мясо и чай. Я поел, почти не замечая вкуса, и только тогда понял, насколько вымотался.
Балохин вышел через несколько часов. Рукава рубахи были закатаны, на переднике темнели пятна крови и карболового раствора. Выглядел доктор усталым.
Мы разом поднялись.
— Жить будет, — сказал он.
— Точно? — спросил Рыжий.
— В медицине ничего не бывает точно. Легкое повреждено, но сердце у него крепкое, дай Бог каждому. Ближайшие сутки будут тяжелыми. Постараемся не допустить осложнений.
— Пулю удалось достать. Ваш разрез пришлось немного расширить, — продолжил доктор, глядя на меня. — Через него поставили новый дренаж, а трубку опустили в бутыль с водой. Края раны обработали и частично сшили. Ввели камфору, дали обезболивающее. Теперь ему нужны покой и постоянное наблюдение.
У правления для нас уже подготовили транспорт. Дядька еще раз заставил повторить легенду и напомнил: никаких подробностей ни в дороге, ни в Лончаково.
Семен кивнул, а потом спросил:
— Аркадий Игнатьевич, вы как-то говорили, что за особо опасное поручение полагается дополнительная выплата.
Дядька медленно повернул к нему голову.
— Товарищ между жизнью и смертью лежит, а ты уже деньги считаешь?
— Так Ильке тоже доля положена. Ему сейчас лечение потребуется, потом еще восстанавливаться.
Аркадий Игнатьевич смягчился.
— Все будет, Семен. За такое дело вас без награды не оставим.
Он посмотрел на нас и добавил:
— Сработали вы смело, пожалуй, даже слишком отчаянно.
— У нас другого выхода не было, — сказал я.
— Знаю. Потому и не ругаю.
Дядька проводил нас до выезда из Козловской. Мы пустили меринов в намет.
До Лончаково добрались быстро. На въезде в карауле стоял Моренченко. Он уже открыл рот для очередной шутки, но разглядел наши лица, молча проверил бумаги и пропустил.
У правления было немноголюдно, на крыльце курил Парамон. Завидев нас, он громко спросил:
— Где Морозов?
— В Козловской. Тяжело ранен, но жив. Овсянников у себя?
— У себя.
Атаман принял нас сразу. Увидев на пороге, удивленно привстал из-за стола.
— Вы? Вас ждали через десять дней! Прошло только трое суток. — Атаман окинул нас быстрым взглядом и нахмурился. — Где Илларион? И что, черт возьми, произошло?
— Морозов тяжело ранен при нападении, господин атаман. Оставлен в Козловском лазарете.
— При каком нападении? Кто напал? Где Аркадий Игнатьевич?
— Разрешите сначала передать распоряжение Петра Петровича Эпова.
Я положил перед ним запечатанный пакет и маршрутный журнал. Овсянников сорвал печать и быстро прочитал послание. По мере чтения раздражение на его лице сменялось настороженностью.
— Хорошо. Теперь докладывайте по порядку. Где высадились, кто на вас напал и что за взрыв был в тайге?
Мы повторили ту же версию, что и в Козловской. Овсянников больше не перебивал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы.
— В какой стороне прогремел взрыв?
— К северо-востоку от места высадки. Уже после того, как мы оторвались от нападавших.
— Что именно взорвалось, видели?
— Нет, господин атаман. Морозов задыхался, поэтому возвращаться и проверять мы не стали.
Овсянников еще раз взглянул на письмо Эпова.
— Аркадий Игнатьевич где?
— Остался в Козловской. Сказал, что хочет все-таки добраться до Турьего Рога. Козловские обещали выделить сопровождение.
Атаман задержал взгляд на перевязанной руке Семена и моем простреленном рукаве.
— Добре. Коней сдайте дежурному под расписку, трофейное оружие по описи в оружейку. С ним позже разберемся. Потом отправляйтесь спать. Завтра жду в правлении.
Мы вышли из кабинета.
Семен попытался поправить сползшую повязку, сквозь ткань проступила кровь.
— Тебе к Юдинцеву, — сказал я.
— Знаю. Только сначала с конями давай разберемся.
С дежурным мы управились быстро. Он осмотрел меринов, проверил сбрую и выдал расписку. Трофейное оружие сдали по описи.
От правления направились к дому Юдинцева. Возле часовни нам навстречу попалась Анна Григорьевна с корзиной, в которой лежали головки сыра.
Сначала она посмотрела на мой простреленный рукав, потом на окровавленную повязку Семена, и ее обычная насмешливость разом исчезла.
— Господи… Что с вами случилось?
Нюрка подошла к Семену и потянулась к его руке.
— Покажи.
Рыжий чуть отступил.
— Не извольте беспокоиться, Анна Григорьевна. Царапина пустяковая.
— Я сама посмотрю, пустяковая она или нет.
— Роман Васильевич посмотрит. Ему по службе положено.
Семен говорил вежливо, ни улыбки, ни привычного поклона, ни единой шуточки. Видно, продолжал играть безразличие.
Нюрка прищурилась.
— Ишь ты, какой неприступный стал. Раньше зубы скалил, а теперь, значит, так…
— Не хотел вас утруждать, Анна Григорьевна.
— Ах, он не хотел? Тогда и впредь не утруждай. Гуляй, Семен Трофимович. И к моему куреню больше не наведывайся.
Она подхватила корзину и пошла в сторону торговой лавки.
Рыжий проводил ее взглядом.
— Кажись, тактика сработала.
— Сработала, — согласился я. — Только не так, как ты рассчитывал.
— Ничего ты, Андрюха, в женщинах не понимаешь.
— Это ты сейчас с окровавленной рукой стоишь и гадаешь, пустит ли тебя Нюрка когда-нибудь на баз, али нет?
— Пустит, — уверенно произнес Семен. — Куда денется?
— Смотри, как бы оглоблей не перетянула.
У дома Юдинцева мы разделились. Семен пошел показывать порезанное предплечье, а я повернул к куреню бабы Серафимы.
О моем возвращении уже успели разнестись слухи. Едва я подошел к калитке, дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Саша.
Она остановилась в нескольких шагах от меня, словно не веря, что я действительно стою перед ней.
