От правления направились к дому Юдинцева. Возле часовни нам навстречу попалась Анна Григорьевна с корзиной, в которой лежали головки сыра.
Сначала она посмотрела на мой простреленный рукав, потом на окровавленную повязку Семена, и ее обычная насмешливость разом исчезла.
— Господи… Что с вами случилось?
Нюрка подошла к Семену и потянулась к его руке.
— Покажи.
Рыжий чуть отступил.
— Не извольте беспокоиться, Анна Григорьевна. Царапина пустяковая.
— Я сама посмотрю, пустяковая она или нет.
— Роман Васильевич посмотрит. Ему по службе положено.
Семен говорил вежливо, ни улыбки, ни привычного поклона, ни единой шуточки. Видно, продолжал играть безразличие.
Нюрка прищурилась.
— Ишь ты, какой неприступный стал. Раньше зубы скалил, а теперь, значит, так…
— Не хотел вас утруждать, Анна Григорьевна.
— Ах, он не хотел? Тогда и впредь не утруждай. Гуляй, Семен Трофимович. И к моему куреню больше не наведывайся.
Она подхватила корзину и пошла в сторону торговой лавки.
Рыжий проводил ее взглядом.
— Кажись, тактика сработала.
— Сработала, — согласился я. — Только не так, как ты рассчитывал.
— Ничего ты, Андрюха, в женщинах не понимаешь.
— Это ты сейчас с окровавленной рукой стоишь и гадаешь, пустит ли тебя Нюрка когда-нибудь на баз, али нет?
— Пустит, — уверенно произнес Семен. — Куда денется?
— Смотри, как бы оглоблей не перетянула.
У дома Юдинцева мы разделились. Семен пошел показывать порезанное предплечье, а я повернул к куреню бабы Серафимы.
О моем возвращении уже успели разнестись слухи. Едва я подошел к калитке, дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала Саша.
Она остановилась в нескольких шагах от меня, словно не веря, что я действительно стою перед ней.
— Андрей…
— Здорово была, Саша.
Она быстро пересекла двор и обняла меня. Я прижал ее к себе, чувствуя, как дрожат ее плечи.
— Заходил Парамон Сидорович и сказал, что вы вдвоем вернулись.
Саша отстранилась и сразу посмотрела на простреленный рукав.
— Тебя ранили?
— Нет, пуля только рукав задела.
Она ощупала мою руку, потом заметила засохшую кровь на манжете.
— Чья кровь?
— Ильки.
— Что с ним?
— Пуля пробила легкое и застряла под лопаткой. Балохин ее вытащил. Сказал, что Илька крепкий и должен выкарабкаться.
Саша перекрестилась.
— Господи, помоги ему.
Из куреня вышла баба Серафима, окинула меня взглядом и заголосила на весь двор:
— Да что же вы все стоите? Он с дороги, небось голодный. Саша, веди его в дом.
— В этот раз, пожалуй, не откажусь.
Саша взяла меня за руку и повела в горницу. Там усадила возле печи, поставила чай и принялась метать на стол.
— Ты хоть что-нибудь ел сегодня?
— В Козловской поел.
— Когда?
Я задумался.
— Утром, наверное.
— Значит, ничего и не ел толком.
Она отрезала хлеба, положила рядом кусок вареного мяса и налила полную кружку горячего чая.
— Ешь, сейчас еще щи погреются.
Саша села напротив и некоторое время молча смотрела на меня.
— Ты расскажешь, что произошло на самом деле?
— Я рассказал все, что мог.
— Ясно. — В ее голосе не было обиды.
— Саша…
— Не надо. Я не стану расспрашивать, мне и так все понятно, — вздохнула она.
Саша протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей.
— Главное, что ты вернулся, а остальное переживем.
Домой я добрался только к вечеру. Крестный расспрашивал недолго, будто понимал, что большего все равно не добьется. После ужина я лег и проспал до позднего утра, не слыша ни голосов, ни возни домашних.
На следующий день я снова пришел в правление разбирать маршрутный журнал. Крестный уже сидел в кабинете, когда дежурный казак принес пакет из Козловской.
Овсянников вскрыл его, пробежал глазами первые строки и нахмурился.
— Вот, значит, что там рвануло. Тот самый взрыв, который слышали вы и о котором доложила команда катера.
Он начал читать вслух.
Пограничный разъезд и промысловики, привлеченные взрывом, обнаружили в глубине тайги разоренный гасян и полностью уничтоженный лагерь. Среди обломков нашли остатки ящиков из-под динамита, чугунные гранаты, взрыватели, часовые механизмы и принадлежности для установки зарядов.
Погибло несколько десятков человек: хунхузы и наши варнаки. Часть тел разметало взрывом, остальные были убиты в начавшейся перестрелке.
Обнаружены иностранные винтовочные патроны, схематические изображения телеграфной линии и планы мостов. Нашлись и наброски маршрута парохода «Сунгача».
Овсянников оторвался от бумаги.
— Думаю эти деятели готовили весь это арсенал не спроста.
Я узнавал каждую подробность. Лагерь, динамит, патроны, убитые хунхузы и варнаки — все это было нашей работой. Но я сделал вид, будто слышу о том впервые.
Крестный бросил на меня внимательный взгляд, кажись, что-то понял, но при Овсянникове промолчал.
Атаман дочитал заключительную часть донесения:
— «По предварительному заключению, взрыв произошел вследствие неосторожного обращения с динамитом при сборке взрывных устройств либо внутреннего конфликта в банде. Последующая стрельба подтверждает вторую версию».
Он положил бумагу на стол.
— Сами себя погубили. Теперь придется выяснять, остались ли у этой шайки сообщники.
Когда мы вышли из правления, Степан Анисимович не спешил спускаться с крыльца.
— Значит, сами взорвались?
— Угу. — Я пожал плечами. — Написано же.
— Бумага многое стерпит, — хмыкнул крестный.
Мы уже собирались спуститься с крыльца, когда из гостевого дома выбежал Валентин Мурашкин, помощник Брежнева.
— Глеб Маркелович здесь?
— В кабинете, — ответил крестный. — Что случилось?
— Михаил Юрьевич пропал.
Степан Анисимович обернулся ко мне.
— Андрей, позови Глеба Маркеловича.
Через минуту я вернулся вместе с Овсянниковым.
— Что такое? — спросил атаман.
— Брежнев пропал, господин атаман. Вчера вечером вышел из гостевого дома и не вернулся. Постель не тронута.
— Куда он собирался?
— Не сказал. Мы думали, в правление пошел.
— Намеревался выезжать из станицы?
— Нет. После последних событий Михаил Юрьевич без сопровождения на маршрут ни за что бы не пошел.
— Кто-нибудь заходил в его комнату?
— Только я. Ничего не трогал.
Овсянников распахнул дверь правления.
— Парамон! Албазова и Гордеева ко мне.
Помощник замялся.
— Это еще не все, господин атаман.
Овсянников остановился.
— Что еще?
