— Помолчите, — приказал Овсянников.
Он просмотрел второй лист.
— Значит, третью подводу взяли в Камне-Рыболове взамен сломанной?
— Да, — ответил Савин. — Было сначала две, ось у одной треснула, груз переложили, да еще третью подводу добавили, а по документам ее нет.
— А ваш пятый, неучтенный рабочий?
— Я, — откликнулся мужчина.
— Вы шли под видом проводника?
— Под видом нанятого проводника, знающего местность.
Овсянников постучал пальцем по описи.
— А номера на коробах?
Старший техник уже спокойнее ответил:
— На бирках складские номера тары. В бумагах — заводские номера аппаратов внутри. Можете вскрыть при свидетелях и сверить.
— Не потребуется. Здесь отдельная опись с обоими обозначениями.
Я указал на старое клеймо:
— А изыскательская партия?
— Пустой короб передали телеграфному складу, — объяснил техник. — Тара казенная, чего ей без дела лежать? Старое клеймо закрасили, а краска на морозе потрескалась.
Каждой странности нашлось объяснение. Оставалась подпись.
— Глеб Маркелович, — сказал я, — росчерк на предписании не похож на подпись начальника конторы из Камня-Рыболова.
Овсянников нашел нужную строку.
— Потому что бумагу подписывал не начальник. Вон приписка: «За начальника конторы». Под печать ушла, отсюда и не разглядели.
Я наклонился. В нижней части оттиска действительно проступали едва заметные буквы.
— А чего сразу нормальную опись не вложили? — не выдержал Албазов. — Устроили тайну, а пограничный разъезд теперь виноватым окажется.
Савин впервые усмехнулся.
— Виноватым не окажется, они действовали правильно.
Овсянников сложил бумаги.
— После хабаровской неразберихи с депешами есть подозрение, что сообщения перепутали не случайно, — пояснил Овсянников.
Я вспомнил вопрос Семена: не мог ли у двух депеш повториться один исходящий знак.
— А аппараты зачем менять? — уточнил атаман.
— Один пойдет в Казакевичеву, второй оставят там запасным. Старые аппараты проверят и опечатают. Заодно сверим ленты, журналы приема и исходящие знаки.
— Потому вас и не внесли в обычный список?
— Потому. Если человек на линии причастен к подлогу, он не должен знать о проверке заранее.
Овсянников поднялся.
— Денис Павлович, задержание снимается. Выделишь двух казаков проводить обоз до границы нашего участка. На пикет пошлем смену, чтобы людей здесь не задерживать.
— Слушаюсь.
— Сергею Николаевичу Савину вернуть оружие.
Албазов передал револьвер владельцу рукоятью вперед.
— Без обиды.
— Какие могут быть обиды? — Савин убрал револьвер в кобуру. — Я слишком резко полез за документами. Насторожились правильно. Окажись я врагом, такая внимательность могла бы сохранить вам жизнь.
Он посмотрел на меня.
— Глаз у вас верный, Громов.
— Опыт имеется. В Хабаровке недавно снова пригодился.
— Мне доложили о той истории. Разумная осторожность.
— Кто доложил? — спросил я.
Савин застегнул полушубок.
— В Хабаровке достаточно людей, в чьи обязанности входит знать, что творится в городе.
Ответ меня насторожил, но допытываться я не стал.
Перед уходом Глеб Маркелович задержал нас с Албазовым.
— О телеграфной проверке молчать. Официально команда везет оборудование и осматривает линию. Понятно?
— Так точно.
— В рапорте укажете: документы проверены в станичном правлении, груз пропущен. Без лишних подробностей.
Он перевел взгляд на меня.
— С сигналом правильно сработал. Теперь ступайте, ваша работа еще не закончена.
Когда мы вернулись к пикету, рабочие сидели у костра, пили чай и исподлобья смотрели на казаков.
— Отбой, братцы, — объявил Албазов. — Документы подтверждены. Готовьтесь продолжать путь.
Старший техник сразу бросился проверять груз. Савин отвел Макара в сторону и что-то негромко ему объяснил. Тот кивнул, после чего велел Бортеньеву с Минюхиным сопровождать обоз до следующего поста.
Мы с Албазовым и Завьяловым продолжили осмотр линии. До вечера проверили еще около десятка столбов, нашли одну оборванную растяжку и занесенную снегом просеку.
В Лончаково вернулись уже в сумерках.
Возле правления стояли легкие санки. На снегу лежали тюки, под навесом сидели трое китайцев со стянутыми спереди руками. Рядом караулили казаки Гордеева.
— Нашли-таки, — сказал Албазов.
След от реки вывел нас к заброшенной заимке. Китайцы пережидали там день, собираясь ночью выйти к тракту. При них нашли кирпичный чай, китайский табак и отрезы шелка.
Оружия нашлось немного: три ножа и старое ружье, спрятанное под товаром.
Лешку Ли вызвали переводить.
— Говорят, не знали, что нельзя, — сообщил он после долгого разговора. — Думали: река замерзла, значит, дорога везде свободная.
Гордеев хмыкнул:
— А от разъезда тогда чего прятались?
Ли спросил. Один из задержанных ответил быстро и сердито.
— Говорит, боялись, что товар заберут.
— Правильно боялись.
Овсянников велел внести в опись каждый тюк, деньги и оружие. Тюки перевязали бечевкой, навесили бирки и опечатали.
— Что с ними будет? — спросил я.
— Утром отправим в Козловскую, — ответил Глеб Маркелович. — Там окружное начальство установит личности. Если обычные контрабандисты — товар конфискуют, наложат взыскание и решат вопрос о выдворении. Если связаны с хунхузами либо уже попадались, пойдут под суд.
— А сразу через Уссури обратно нельзя?
— Нельзя. Сегодня отпустим — завтра снова полезут. К тому же границу переходили с оружием. Такое без дознания не оставляют.
Задержанных поместили в холодную, дали горячей каши, хлеба и кипятку. Возле двери выставили часового.
Когда закончили с рапортом, я уже собирался уходить, но Овсянников задержал меня.
— Громов.
— Да, Глеб Маркелович.
— Завтра свободен от разъездов. Отец Филарет сегодня к вечеру прибыть должен. Так что завтра мы с ним приедем на Кубанскую улицу освятить дома, и твой в том числе.
— Благодарствую, Глеб Маркелович, — улыбнулся я.
— Все, теперь ступай, Андрей, — сказал он, посмотрев на меня поверх бумаг.
С утра на Кубанской улице было многолюдно. Новые дворы чистили от снега, топили печи, заканчивали последние работы. Три куреня до морозов доделать не успели: под крышей они уже стояли, остальное ждало весны.
Наш был почти в конце улицы.
У калитки уже ждали Саша с Нюркой. Анна Григорьевна держала большую плетеную корзину, которая подозрительно шевелилась.
— Чего вы туда посадили? — спросил я.
— Не «чего», а кого, — ответила Нюрка. — Кошку мою принесла. Саша вчера попросила.
Из корзины донеслось недовольное мяуканье.
— И на что она нам?
— В новый дом сперва кошку пускают, темнота ты дремучая, — заявила Нюрка. — Она завсегда место выбирает, где спокойно и тепло.
Анна Григорьевна откинула край холста. Из корзины показалась трехцветная морда. Кошка прищурилась на мороз, прижала уши и попыталась спрятаться обратно.
— Как зовут-то хоть зверя? — спросил я.
— Маруська.
Скоро появились крестный, Пелагея Александровна, Олег и Акулина Никитишна. Следом подошел старший плотник Назар Кондратьевич с двумя мастеровыми. За печь теперь тоже отвечал Назар: козловский печник закончил работу еще до нашего выступления в Хабаровку и уехал.
— Ну что, хозяин, — сказал он, снимая рукавицы, — принимай работу.
— Сперва будущая хозяйка примет, — ответил я.
— И то верно, — Назар согласно кивнул, — казак на крышу глянет да на ворота, а хозяйка в доме такую щель сыщет, куда и комар носа не просунет.
Первой через порог пустили Маруську. Нюрка опустила кошку на пол, та замерла, распушила хвост и долго оглядывала пустую горницу. Затем осторожно обошла стены, обнюхала печь, заглянула под лавку и остановилась у переднего угла.
— В красный угол полезла, — сказала Акулина Никитишна. — Хороший знак.
Маруська, однако, там не осталась. Прошла к печи, вспрыгнула на широкую лавку возле нее, свернулась клубком и принялась вылизывать лапу.
— Вот и место выбрала, — объявила Нюрка.
— Самое теплое, — заметил Олег. — Для того большого ума не надо.
