— Добре, Глеб Маркелович.
— И не «добре». Чтобы больше из-за ваших сердечных дел я три десятка казаков по тайге не гонял. Ступайте. Я вам не начальник, отчет перед Урсати держать станете сами, но впредь думать извольте.
Брежнев взял со стола папку и направился к двери. Уже на пороге обернулся:
— А насчет Урсати...
— Ступайте, Михаил Юрьевич, пока я не передумал.
Инженер удалился, сопя себе что-то под нос.
Овсянников посмотрел на нас с Семеном.
— Кто станет спрашивать, скажите, что Брежнев нашелся живым и невредимым. Подробности можете не рассказывать.
— Глеб Маркелович, — Рыжий широко улыбнулся, — так, думаю, к вечеру и без нас вся станица знать будет.
Атаман устало потер переносицу.
— К вечеру…? Полагаю, наши кумушки уже по дворам понесли эту историю.
Как выяснилось, он почти угадал. На следующий день Михаил Юрьевич собственноручно поставил на дверь гостевого дома тяжелый врезной замок. А историю с женихом на печи вспоминали еще долго. Особливо старался Егорка: таскал подаренный компас на ремешке поверх полушубка и уверял погодков, будто вырастет и станет инженером. Еще он доказывал, что синяя стрелка показывает в сторону Хабаровки, а красная — на Владивосток.
Через седмицу стало по-зимнему холодно. Морозы крепчали, на Уссури появились широкие белые забереги. Тихие протоки лед уже сковал, хотя по фарватеру пароходы и катера еще проходили.
Я колол дрова, собираясь затопить баню, когда во двор вошел крестный. Глянув на него, сразу понял: принес новости. Я всадил топор в колоду и подошел.
— Письмо держи от Ильки. А это, — он поднял второй конверт, — распоряжение окружного начальства о большом войсковом смотре в Хабаровке.
Глава 3. Строем в Хабаровку
Первым делом я развернул письмо Ильки. Лист был исписан крупным, неровным почерком. Местами буквы сбивались, видать, писать ему было непросто. Внизу стояла короткая подпись: «Илларион Морозов».
— Давай вслух, — попросил крестный. — Мне тоже интересно, как там наш гольд выздоравливает.
— «Здорово был, анда Андрей. И Семену доброго здравия. Пишу из Козловского лазарета. Доктор Алексей Юрьевич говорит, что теперь можно не опасаться за мою жизнь. Поврежденное легкое расправилось и работает, хоть пока не так хорошо, как здоровое. Дренаж вынули третьего дня. Дышать стало легче, только глубоко вдохнуть пока не выходит и от кашля больно».
Степан Анисимович облегченно выдохнул и перекрестился.
— Слава Богу.
А я продолжил:
— «Вставать мне покуда не разрешают. Сказали лежать еще не меньше седмицы, а там понемногу начнут поднимать. Если не будет жара и воспаления, через две или три недели отпустят долечиваться в гасян. Андрей, спасибо за то, что сделал там, на берегу. Алексей Юрьевич говорит, что без той бамбуковой трубки я бы до Козловской не доехал. И Семену тоже спасибо передай: не бросили, вынесли меня. Анда своих не оставляет, я это знаю, но все равно никогда не забуду. Когда в гасян вернусь, дедушка проведет благодарственный обряд. Духи дали мне вторую жизнь, а значит, использовать ее следует с умом.
Передавайте поклон Степану Анисимовичу, Пелагее Александровне, Олегу и Саше.
Твой анда Илларион Морозов».
Я опустил письмо.
Крестный некоторое время молчал, потом провел ладонью по усам.
— Видал, Андрей? Говорил же, что крепкий он. Нашего Ильку простой пулей не возьмешь. — Крестный протянул руку. — Дай-ка письмо.
Степан Анисимович сам пробежал глазами по строкам и вернул мне лист.
— Хорошо. Как в следующий раз пойдет оказия в Козловскую, напиши ему ответ.
— Конечно, напишу, — сказал я, складывая письмо. — А что там со вторым?
— Его лучше с атаманом прочитать. Вестовой передал оба письма, кое-что объяснил на словах. А второе, не только тебя касается.
Мы быстро добрались до правления. В кабинете первым делом рассказали Овсянникову о письме Морозова. Он сам попросил взглянуть на него, после чего крестный протянул атаману второй конверт. Глеб Маркелович взял нож, аккуратно поддел сургуч и развернул лист.
— Ого. Дождались, значит, — произнес он, пробежав глазами первые строки. — Так. Пишут: «По распоряжению окружного атамана Козловского станичного округа Петра Петровича Эпова, в ознаменование образования самостоятельного Уссурийского казачьего войска и для проверки строевой и конной выучки, а также подготовки казаков приготовительного разряда предписывается сформировать окружную делегацию и прибыть в Хабаровку на большой войсковой смотр...»
Крестный тихо присвистнул.
— В Хабаровку, значит. Ну, я так и думал.
Овсянников скользнул по нам взглядом и продолжил:
— «Представить реестровых казаков для пешего и конного смотра, выставить пластунов для разведочных испытаний. От приготовительного разряда направить победившую на окружном смотре команду в полном составе».
Он положил бумагу на стол.
— Когда выступать? — спросил я.
— До смотра две седмицы.
На следующий день перед правлением собрались казаки приготовительного разряда, десятники, урядники и старики. Овсянников положил перед собой распоряжение Эпова и начал формировать лончаковскую часть окружной делегации.
Старшим над всем отрядом Козловского округа назначался сам Петр Петрович Эпов. Лончаковской частью командовал Глеб Маркелович. Ведомости, довольствие и фураж брали на себя козловские.
Основную группу составляли двадцать четыре реестровых казака: по дюжине от Козловской и Лончаково. Часть должна была участвовать в пешем смотре и проверке владения оружием. Для конного смотра отбирали лучших всадников на самых выученных лошадях. Раз назначены еще и разведочные испытания, выходило, будут смотреть пластунов.
Глеб Маркелович сам зачитывал фамилии, а Парамон вносил их в список. Знаменосцем Козловского округа назначили Матвея Тарасова, и к нему прикрепили двух ассистентов, то бишь по казачьи хорунжего и подхорунжих (не путать с офицерским и унтер-офицерскими чинами). За передовой дозор отвечал Албазов, за тыловой — Белозеров. Завьялову поручили боковое охранение и проверку мест ночевок. Двое казаков из Козловской шли при обозе.
— Знатная компания собирается, — сказал Семен, стоявший возле двери. — А меня, выходит, куда?
Овсянников поднял на него глаза.
— Бирюков, прикрепляешься к Албазову.
— А на смотр?
— Если понадобится, покажешь пластунскую выучку. На месте видно будет.
— Добре, — ответил Семен.
Прохора Мельникова назначили старшим нашей пятерки. Его заместителем стал Сашка Меренский. Митьке Медведовскому поручили наблюдение, определение расстояний и составление простейшей схемы местности. Бортеньев отвечал за стрельбу из винтовки, перевязку и вынос условно раненых. За мной оставались револьвер, ножевой бой и все, что пойдет не по плану, из винтовки-то я тоже могу кой чем удивить.
Всего с обозными, коноводами, доктором и людьми при окружном начальстве выходило около четырех десятков.
Оставшееся до выступления время пролетело быстро. Подготовку пятерки мы не прекращали ни на день. Прохор отрабатывал с нами команды и распределял обязанности. Меренский как его заместитель должен был сразу принять руководство, если старший выбывал. Медведовский ежедневно определял расстояния и проверял себя шагами. Бортеньев брал у Юдинцева уроки помощи раненым и тренировался перевязывать нам руки, ноги и головы. Впрочем, доставалось не только нам.
Я стрелял из револьвера и отрабатывал ножевой бой. Овсянников устраивал внезапные тревоги, а Степан Анисимович изо дня в день заставлял нас повторять одни и те же упражнения, пока руки не начинали делать все сами.
***
— Теперь уже и вправду дом, — сказала Саша, войдя внутрь.
Мы стояли в горнице строящегося куреня. Плотники уже вставили оконные рамы, печь была готова, двери навесили. Из больших работ оставались заплот и ворота.
Я отсчитал пять рублей и положил ей в ладонь.
— Узнай у нашего плотника сможет ли сработать нам стол, кровать, лавки. Ты будущая хозяйка, тебе и решать, что куда ставить.
— Андрей, это же большие деньги...
— Большие не большие, а обустраиваться надо. Если запросит больше, скажешь.
Саша спрятала серебро и тут же напомнила:
— В Хабаровке купи темно-зеленого сукна и желтого на лампасы, фланели на теплое исподнее, крепких ниток и пуговиц. Там выбор всяко больше, чем в Козловской.
Она помедлила и протянула мне несколько рублей.
— А если получится, возьми мне синего сукна на зимнюю кофту и хорошей фланели на подкладку.
Я отвел ее руку.
— Саша, убери. Для будущей жены я и сам куплю, что нужно. Не обижай меня.
Саша вздохнула и улыбнулась.
— Ну коль так, гляди, чтобы сукно гожее было. А то подсунут такое, что только на попону сгодится.
— Будь покойна. Попрошу знающих людей выбрать.
Я проводил ее до куреня бабы Серафимы.
— Береги себя, Андрей.
— Постараюсь, — ответил я.
— Возвращайся скорее. Я, глядишь, и все для дома заказать успею.
Саша перекрестила меня.
— Ну тогда с Богом, Ангела хранителя тебе в дорогу.
Я слегка приобнял ее и осторожно поцеловал в лоб. От этих простых слов на душе стало теплее.
А у правления меня дожидался Рыжий. Нам велели зайти и разобраться с трофеями. В кабинете Овсянникова лежало оружие, ранее сданное нами по описи: две берданки и английский «Ли-Метфорд», снятый мною с Блейка.
Глеб Маркелович поднял английскую винтовку и нахмурился:
— Это что же выходит, теперь хунхуз у нас с такими винтовками по тайге бегает?
— Видать, из той партии, что рванула в гольдском гасяне, — ответил я как можно спокойнее.
Овсянников посмотрел мне в глаза.
— Ну-ну. Возможно, и так.
Он расписался в журнале и передал винтовку мне.
— Андрюха, — сразу оживился Семен, — давай я тебе свою берданку и серебром еще добавлю?
— Нет, Сема, такая корова нужна самому. У тебя вон «Винчестер» имеется.
— Это да, но он накоротке хорош.
— Не горюй, и дальнобойной разживешься. Пока тебе уставной берданки хватит.
Сема вздохнул и кивнул.
Одну берданку мы решили оставить Ильке: его переделка годилась больше для охоты. Вторую забрал Семен. Оружия у него выходило с избытком, и трофейную он подумывал продать в Хабаровке.
Накануне выступления атаман передал станичные дела Степану Анисимовичу вместе с ключами от правления, печатью, документами и журналом выходов инженеров. Велел особо следить за ледоставом, поставить дополнительные пикеты возле Гнилого Лога и на берегу.
Козловские появились на следующее утро. Их передовой дозор вышел к Лончаково еще на рассвете, а вскоре на тракте показалась основная колонна. Впереди ехал Петр Петрович Эпов. За ним двигались казаки, знаменосец с древком в чехле и окружной писарь. Обозные подводы везли фураж, провизию на всех и прочее походное имущество. В хвосте колонны шли несколько заводных лошадей.
Овсянников встретил окружного атамана. Начались перекличка лончаковских, проверка оружия и распределение по походному строю.
Козловские едва успели отдохнуть, как с тракта донесся топот копыт. В Лончаково вошел отряд из Платоно-Александровской. Впереди ехал старший урядник, за ним два десятка казаков и подвода с припасами.
Среди прибывших я сразу приметил знакомое лицо.
— Виталий Андреевич!
Поправко повернул голову и расплылся в улыбке.
— Андрей! Гляди-ка, как возмужал. Сразу и не признать!
Он спешился и крепко обнял меня. Пока мы говорили о службе, к нам подошел Рыжий.
