Страница 3 из 7
— Теперь к психологу, — говорит медсестра, провожая нас обратно в медблок.
Кабинет Сергея Альбертовича Саркисяна разительно отличается от строгого кабинета Селивановой. Здесь теплее, уютнее. Кожаная мебель, картины на стенах, на столе — фотография красивой женщины и двух детей. И запах... дорогого коньяка.
Сам Саркисян — мужчина лет пятидесяти, полноватый, с добродушным лицом и проницательными глазами. Он встает из-за стола, когда мы входим, и я замечаю, что он оценивает нас взглядом. Но не как врач — скорее как человек, привыкший определять социальный статус с первого взгляда.
— Анна, присаживайтесь, — говорит он, указывая на удобное кресло. — София, ты можешь поиграть здесь, на ковре. У меня есть пазлы.
Его голос мягкий, располагающий. Но в глазах читается что-то другое — оценка, расчет.
— Анна, расскажите мне о своей жизни, — просит он, усаживаясь напротив. — О семье, о работе, о планах на будущее.
О планах на будущее. Какие планы могут быть у женщины, которая продает свое тело?
— Я мать-одиночка, — начинаю я. — Работаю на двух работах, но денег не хватает на лечение дочери. Решила стать суррогатной матерью, чтобы заработать на ее реабилитацию.
— Понятно, — кивает Саркисян. — А почему именно суррогатное материнство? Есть же другие способы заработать.
Другие способы. Какие? Проституция? Торговля наркотиками? Ограбление банка?
— Это единственный способ заработать такие деньги за короткое время, — отвечаю я честно.
— Вы понимаете, что вам придется девять месяцев вынашивать ребенка, а потом отдать его? — спрашивает он.
Понимаю ли я? Каждая клетка моего тела протестует против этой мысли. Каждый материнский инстинкт кричит: "Не отдавай!" Но разум холодно подсчитывает: пятьдесят тысяч долларов против жизни Софии.
— Понимаю, — говорю я.
— А как вы относитесь к людям, которые могут себе позволить заплатить такие деньги за ребенка? — неожиданно спрашивает Саркисян.
Странный вопрос. Я думаю о богатых парах, которые приходят сюда за детьми. О том, что у них есть деньги, но нет самого главного — способности зачать. У меня есть то, чего нет у них. А у них есть то, чего нет у меня.
— Они несчастны по-своему, — говорю я после паузы. — Деньги не могут купить счастье материнства. Только возможность его получить.
Саркисян улыбается — впервые за весь разговор улыбка кажется искренней.
— Очень мудрый ответ, — говорит он. — Я вижу, что вы понимаете суть происходящего. Это не торговля детьми — это взаимопомощь. Вы помогаете людям стать родителями, они помогают вам решить финансовые проблемы.
Взаимопомощь. Красивое слово для описания торговли человеческими функциями.
— Расскажите о своих отношениях с мужчинами, — продолжает психолог.
Отношения с мужчинами. Единственный мужчина в моей жизни разбил мне сердце и выгнал на улицу, поверив лжи. С тех пор я не могу никому доверять.
— Сейчас ни с кем не встречаюсь, — отвечаю я. — Нет времени на личную жизнь.
— А отец Софии?
Снова этот вопрос. Он жжет изнутри, заставляет сжиматься все внутренности.
— Мы развелись до ее рождения, — повторяю я. — Он не знает о дочери.
— Почему? — настаивает Саркисян.
Почему? Потому что он поверил подлой лжи. Потому что выгнал меня из дома, не дав объясниться. Потому что я была слишком горда, чтобы вернуться и сказать правду.
— Личные причины, — говорю я сухо.
Саркисян что-то записывает в своем блокноте. Потом поднимает глаза и внимательно смотрит на меня.
— Анна, я вижу, что вы сильная женщина, — говорит он наконец. — Вы прошли через многое и не сломались. Это важно для программы суррогатного материнства. Нам нужны именно такие женщины — сильные, ответственные, понимающие свою миссию.
Миссия. Еще одно красивое слово для описания продажи собственного тела.
— Я рекомендую вас к участию в программе, — продолжает Саркисян. — Как только придут результаты анализов, мы сможем подбирать подходящую пару.
Подходящую пару. Людей, которые станут родителями ребенка, живущего сейчас только в их мечтах.
Мы выходим из кабинета, и я чувствую, как ноги подкашиваются от усталости. Физической и моральной. Сегодня я прошла через унижение медицинского осмотра, сдала кровь, как лабораторное животное, и рассказала чужому человеку о своих самых болезненных переживаниях.
И все это ради денег. Ради возможности дать Софии нормальную жизнь.
— Результаты анализов будут готовы завтра к обеду, — говорит Каюцкая, провожая нас к выходу. — Если все в порядке, уже завтра мы сможем начать подбор семьи.
Завтра. Завтра я узнаю, подхожу ли для того, чтобы стать живым инкубатором. Завтра моя судьба может измениться навсегда.
Мы выходим на улицу, и я вдыхаю свежий воздух полной грудью. Он кажется особенно чистым после стерильной атмосферы клиники.
София крепко держится за мою руку. Моя девочка, ради которой я готова пройти через все это. Ради которой я готова выносить чужого ребенка и отдать его навсегда.
Знаете, есть вещи, которые невозможно простить себе. И есть вещи, которые невозможно себе не простить. Продажа собственного тела — это то, что я никогда себе не прощу. Но отказ от шанса спасти дочь — это то, что я не смогу простить себе никогда.
И я выбираю первое. Потому что материнская любовь сильнее гордости.
Потому что София важнее моего достоинства.
Потому что иногда единственный способ остаться человеком — это перестать им быть.
___________________
Глава 4
Алексей
Ненавижу стерильную белизну стен, которая режет глаза хуже, чем отчеты о падении прибыли. Ненавижу запах антисептика и лицемерные улыбки персонала, готового продать родную мать за хорошую комиссию. Но больше всего я ненавижу то, что мне, Алексею Викторовичу Гордееву, наследнику металлургической империи "Северсталь-Инвест", приходится покупать то, что должно доставаться мужчине бесплатно — продолжение рода.
Сорок два года, черт возьми. Сорок два года, а наследника до сих пор нет.
Дед перевернулся бы в могиле, если бы знал, что его внук, унаследовавший сталелитейные заводы от Урала до Дальнего Востока, не может обзавестись потомством. "Гордеев без сына — не Гордеев", — любил повторять старик, затягиваясь сигарой в своем кабинете.
Кабинет Каюцкой давит роскошью, но не той, к которой привык я. Моя роскошь — это власть над тысячами людей, способность одним звонком обрушить акции конкурентов, заставить министров ждать в приемной. А здесь торгуют человеческими функциями, как я торгую металлом на биржах.
— Алексей Викторович, — голос Альбины Сергеевны прерывает мои размышления, — понимаю, как сложно принять решение о суррогатном материнстве...
— Чушь, — отрезаю я, закуривая сигарету прямо в кабинете. — Ничего сложного. Нужен товар — плачу деньги. Все просто.
Каюцкая моргает, но не протестует. За мои деньги можно и потерпеть хамство.
Рядом Виктория напрягается. Она всегда напрягается, когда я веду себя "неподобающе". Жена. Скорее, партнер по контракту, подписанному три года назад под давлением отца.
"Эта девочка тебе подходит, — сказал тогда Виктор Алексеевич, указывая на фотографию Виктории. — Из хорошей семьи, образованная, амбициозная. И главное — не такая шлюха, как твоя Анька."
Анька. Он всегда называл Анну именно так, с презрением в голосе. Потому что она была простая, без связей, без денег. Потому что любила меня, а не мой банковский счет.
Потому что я был счастлив с ней, а отец этого не понимал.
— У нас есть несколько кандидаток, — продолжает Каюцкая, открывая папку. — Но одна особенно выделяется. Тридцать пять лет, отличное здоровье, уже рожала...
Тридцать пять. Как Анне сейчас. Забавно, что я до сих пор помню ее возраст. Хотя с тех пор, как выгнал ее, прошло пять лет.
Пять лет назад отец принес мне фотографии. Анна в объятиях какого-то мужика в кафе. "Видишь, как она тебя любит?" — ехидно сказал он. "Пока ты работаешь, она развлекается с первым встречным."
Я тогда поверил. Поверил, потому что боялся поверить в обратное. Поверил, потому что Анна была слишком красива, слишком желанна для других мужчин. Поверил, потому что где-то в глубине души всегда знал — такие женщины, как она, не остаются верными одному мужчине. Даже если этот мужчина — Гордеев.
Самая большая ошибка в жизни.
— Какие мотивы у кандидатки? — спрашивает Виктория ледяным тоном.
Виктория Алексеевна Любимова. Теперь Гордеева. Дочь депутата, экономист с красным дипломом, женщина, которая хочет ребенка больше, чем воздуха. И которая не может его иметь.
Справедливость, в конце концов.
— Финансовые, — отвечает Каюцкая. — Дочь с особенностями развития, нужны дорогие реабилитационные программы. Мать работает на нескольких работах, но денег не хватает.
Мать-одиночка, продающая свое тело за деньги на лечение ребенка. История достойная мелодрамы. И почему-то она отзывается болью где-то в груди.
— А отец? — спрашиваю я, затягиваясь сигаретой.
— Развелись до рождения ребенка. Отец не знает о дочери.
Развелись до рождения. Ребенок шести лет. Тридцать пять лет матери.
Хронология вроде бы сходится, но это не мое дело. У Гордеевых не бывает больных детей. Чистая кровь, отборная генетика, проверенная веками. А эта девчонка с особенностями — явно не из нашего рода.
— Имя? — хрипло спрашиваю я.
— Анна Сергеевна Миронова.
Сигарета выпадает из онемевших пальцев, оставляя на ковре черную дыру. Как в моей груди.
Анна. Моя Анна. Та самая женщина, которую я выгнал из дома, поверив подставе отца. Но разве я мог поступить иначе? Разве можно было не поверить фотографиям? Светловолосая красавица в объятиях чужого мужчины — картина, которая жгла мне глаза и душу. Я любил ее до безумия, но любовь и доверие — разные вещи. Любовь слепа, а доверие требует гарантий. А каких гарантий могла дать Анна? Молодая, красивая, желанная для всех мужчин... Рано или поздно она бы все равно предала.
Что ж, каждому свое. Она выбрала свою дорогу, я — свою.
Меня выворачивает не от мысли об отцовстве, а от понимания — придется иметь дело с женщиной, которая когда-то значила для меня слишком много. Мурашки бегут по коже от предвкушения встречи. В горле пересыхает, будто я выпил стакан песка.
— Алексей? — голос Виктории доносится откуда-то издалека. — Что с тобой?
Что со мной? Да все в порядке, дорогая жена. Просто выяснилось, что моя бывшая любовница готова стать инкубатором для нашего ребенка. С дополнением в виде больного отпрыска от неизвестного отца.
Прекрасная ситуация.
— Покажите фото, — требую я.
Каюцкая протягивает документ. И мое сердце, которое я считал давно мертвым, вдруг начинает биться.
Анна. Черт возьми, она даже не постарела. Светлые волосы, как жидкое золото, серо-голубые глаза, в которых когда-то тонул. Идеальная осанка — наследие гимнастического прошлого. Даже на этой дерьмовой фотографии видно, что тело осталось таким же шикарным.
Идеальный контейнер для моего наследника.
— Мы берем ее, — говорю я, не отрывая глаз от фотографии.
— Алексей, может, сначала рассмотрим других...
— Заткнись, Виктория, — обрываю я жену. — Я сказал — берем ее.
Виктория вздрагивает, но молчит. Она привыкла к моему характеру. К тому, что я не терплю возражений.
— Отлично, — улыбается Каюцкая. — Компенсация стандартная — пятьдесят тысяч долларов...
Пятьдесят тысяч долларов. Для меня это сумма, которую я трачу на бензин для яхты. Для Анны — спасение ее больной дочери.
Справедливый обмен.
— Есть одно условие, — вмешивается Виктория. — Зачатие только естественным путем. Никакого ЭКО.
Естественное зачатие. Я должен буду заниматься с Анной любовью. Входить в нее, как раньше, когда мы были вместе. Только теперь она просто красивый контейнер для производства наследника.
Работа как работа.
Знаете, есть вещи, которые способны довести мужчину до безумия. Необходимость использовать красивую женщину как контейнер для наследника, зная, что когда-то она была твоей — одна из них.
Но бизнес есть бизнес.
— Также она должна жить в нашем доме, — продолжает Виктория. — Под постоянным контролем.
Под контролем. Виктория хочет держать Анну как пленницу. Наблюдать, как этот идеальный контейнер толстеет, вынашивая наследника Гордеевых.
— Согласится ли она? — спрашивает Каюцкая.
