— Конечно, — соглашается Селиванова. — Аутизм не является противопоказанием. Более того, дети с РАС часто рождаются у совершенно здоровых родителей.
Облегчение накрывает меня волной. Хотя бы здесь Софию не считают сломанной.
— Теперь перейдем к осмотру, — Селиванова встает. — Раздевайтесь до белья, ложитесь на кушетку.
Раздеться. Лечь. Позволить чужому человеку осмотреть мое тело, как товар на рынке. Оценить, подойдет ли эта матка для вынашивания чужого ребенка.
Меня выворачивает от этой мысли, мурашки бегут по коже, но я покорно снимаю свою дешевую блузку и юбку. Под пристальным взглядом врача мое тело кажется жалким, изношенным. Растяжки после беременности, шрам от аппендицита, синяк на руке от того, что вчера ударилась о дверной косяк.
— Расслабьтесь, — говорит Селиванова, надевая перчатки. — Сейчас проведу гинекологический осмотр.
Расслабиться. Когда чужие руки исследуют самые интимные части твоего тела не из любви, не из страсти, а для того, чтобы определить, годишься ли ты в качестве сосуда.
Холодные инструменты, профессиональные прикосновения, тишина, нарушаемая только шуршанием медицинских перчаток. Я закрываю глаза и думаю о Софии. О том, что это ради нее. Что этот позор, это унижение — цена за ее будущее.
— Матка в норме, — констатирует Селиванова. — Яичники без патологий. Шейка матки после родов, но состояние хорошее. С медицинской точки зрения противопоказаний не вижу.
С медицинской точки зрения. А с человеческой? Есть ли противопоказания с точки зрения человеческого достоинства?
— Теперь УЗИ, — говорит врач, включая аппарат.
Холодный гель на животе, датчик, скользящий по коже. На экране появляется черно-белое изображение моих внутренностей. Матка, яичники, все органы, которые когда-то создали Софию, а теперь должны создать чужого ребенка.
— Эндометрий в норме, фолликулы созревают правильно, — комментирует Селиванова. — У вас отличная репродуктивная система, Анна. Природа наградила вас.
Наградила. Да, подарила мне способность дарить жизнь. Только теперь этот дар превратился в товар.
Осмотр закончен, я одеваюсь дрожащими руками. София по-прежнему сидит в углу, выстраивая свои кубики. Моя девочка, ради которой я прохожу через все это.
— Результаты отличные, — говорит Селиванова, возвращаясь за стол. — Но это только начало. Вам нужно сдать анализы крови на инфекции, гормоны, генетические маркеры. Сделать флюорографию, ЭКГ, получить заключения терапевта, невролога, психиатра.
Психиатра. Чтобы определить, достаточно ли я сумасшедшая, чтобы согласиться выносить чужого ребенка, но при этом достаточно нормальная, чтобы это делать качественно.
— А потом? — спрашиваю я.
— Потом психологическое тестирование у Сергея Альбертовича. Он определит вашу готовность к программе с психологической точки зрения.
Психологическая готовность продать свою душу. Интересно, есть ли такие тесты в учебниках?
— Когда можно все сдать? — спрашиваю я.
— Прямо сейчас, — отвечает Селиванова. — У нас есть собственная лаборатория. За пару часов мы получим основные результаты.
Пару часов. Пару часов, и станет ясно, подхожу ли я для того, чтобы стать живым инкубатором.
Мы выходим из кабинета, и Селиванова ведет нас в лабораторию. Здесь пахнет химическими реактивами и человеческим страхом. За стеклянными перегородками работают люди в белых халатах, исследуя биологические материалы — частички чужих жизней, чужих надежд.
— Анна Сергеевна? — окликает меня медсестра. Молодая девушка с усталыми глазами. — Проходите в процедурную.
Процедурная комната размером с кладовку. Кушетка, стол с инструментами, запах спирта. Медсестра готовит шприцы — много шприцов.
— Анализы обширные, — объясняет она, увидев мой испуганный взгляд. — ВИЧ, гепатиты, сифилис, цитомегаловирус, токсоплазмоз, краснуха, гормоны щитовидной железы, половые гормоны, общий и биохимический анализ крови. Вытяните руку.
Игла входит в вену, и я чувствую, как из меня уходит кровь. Моя кровь, которая сейчас станет набором цифр в лабораторных бланках. Цифр, которые определят, стою ли я пятидесяти тысяч долларов.
Знаете, есть что-то символичное в том, как твоя кровь течет в пробирки, пока ты решаешь продать свое тело. Как будто жизнь уходит из тебя по капле, а взамен ты получаешь только деньги.
— Теперь рентген, — говорит медсестра, когда набирает последнюю пробирку.
Рентген-кабинет находится в подвале. Тяжелая свинцовая дверь, аппарат размером со шкаф, предупреждающие знаки радиации. Здесь даже воздух кажется тяжелым.
— Дышите, не дышите, — командует рентгенолог из-за защитного стекла.
Излучение пронзает мое тело, проникает в кости, в органы. Ищет патологии, которые могут помешать вынашиванию. Делает меня прозрачной, словно медуза.
— Легкие чистые, сердце в норме, — констатирует врач, глядя на снимки. — Патологий не выявлено.
Еще одна галочка в моем медицинском досье. Еще один шаг к тому, чтобы стать суррогатной матерью.
— Теперь к психологу, — говорит медсестра, провожая нас обратно в медблок.
Кабинет Сергея Альбертовича Саркисяна разительно отличается от строгого кабинета Селивановой. Здесь теплее, уютнее. Кожаная мебель, картины на стенах, на столе — фотография красивой женщины и двух детей. И запах... дорогого коньяка.
Сам Саркисян — мужчина лет пятидесяти, полноватый, с добродушным лицом и проницательными глазами. Он встает из-за стола, когда мы входим, и я замечаю, что он оценивает нас взглядом. Но не как врач — скорее как человек, привыкший определять социальный статус с первого взгляда.
— Анна, присаживайтесь, — говорит он, указывая на удобное кресло. — София, ты можешь поиграть здесь, на ковре. У меня есть пазлы.
Его голос мягкий, располагающий. Но в глазах читается что-то другое — оценка, расчет.
— Анна, расскажите мне о своей жизни, — просит он, усаживаясь напротив. — О семье, о работе, о планах на будущее.
О планах на будущее. Какие планы могут быть у женщины, которая продает свое тело?
— Я мать-одиночка, — начинаю я. — Работаю на двух работах, но денег не хватает на лечение дочери. Решила стать суррогатной матерью, чтобы заработать на ее реабилитацию.
— Понятно, — кивает Саркисян. — А почему именно суррогатное материнство? Есть же другие способы заработать.
Другие способы. Какие? Проституция? Торговля наркотиками? Ограбление банка?
— Это единственный способ заработать такие деньги за короткое время, — отвечаю я честно.
— Вы понимаете, что вам придется девять месяцев вынашивать ребенка, а потом отдать его? — спрашивает он.
Понимаю ли я? Каждая клетка моего тела протестует против этой мысли. Каждый материнский инстинкт кричит: "Не отдавай!" Но разум холодно подсчитывает: пятьдесят тысяч долларов против жизни Софии.
— Понимаю, — говорю я.
— А как вы относитесь к людям, которые могут себе позволить заплатить такие деньги за ребенка? — неожиданно спрашивает Саркисян.
Странный вопрос. Я думаю о богатых парах, которые приходят сюда за детьми. О том, что у них есть деньги, но нет самого главного — способности зачать. У меня есть то, чего нет у них. А у них есть то, чего нет у меня.
— Они несчастны по-своему, — говорю я после паузы. — Деньги не могут купить счастье материнства. Только возможность его получить.
Саркисян улыбается — впервые за весь разговор улыбка кажется искренней.
— Очень мудрый ответ, — говорит он. — Я вижу, что вы понимаете суть происходящего. Это не торговля детьми — это взаимопомощь. Вы помогаете людям стать родителями, они помогают вам решить финансовые проблемы.
Взаимопомощь. Красивое слово для описания торговли человеческими функциями.
— Расскажите о своих отношениях с мужчинами, — продолжает психолог.
Отношения с мужчинами. Единственный мужчина в моей жизни разбил мне сердце и выгнал на улицу, поверив лжи. С тех пор я не могу никому доверять.
— Сейчас ни с кем не встречаюсь, — отвечаю я. — Нет времени на личную жизнь.
— А отец Софии?
Снова этот вопрос. Он жжет изнутри, заставляет сжиматься все внутренности.
— Мы развелись до ее рождения, — повторяю я. — Он не знает о дочери.
— Почему? — настаивает Саркисян.
Почему? Потому что он поверил подлой лжи. Потому что выгнал меня из дома, не дав объясниться. Потому что я была слишком горда, чтобы вернуться и сказать правду.
— Личные причины, — говорю я сухо.
Саркисян что-то записывает в своем блокноте. Потом поднимает глаза и внимательно смотрит на меня.
— Анна, я вижу, что вы сильная женщина, — говорит он наконец. — Вы прошли через многое и не сломались. Это важно для программы суррогатного материнства. Нам нужны именно такие женщины — сильные, ответственные, понимающие свою миссию.
Миссия. Еще одно красивое слово для описания продажи собственного тела.
— Я рекомендую вас к участию в программе, — продолжает Саркисян. — Как только придут результаты анализов, мы сможем подбирать подходящую пару.
Подходящую пару. Людей, которые станут родителями ребенка, живущего сейчас только в их мечтах.
Мы выходим из кабинета, и я чувствую, как ноги подкашиваются от усталости. Физической и моральной. Сегодня я прошла через унижение медицинского осмотра, сдала кровь, как лабораторное животное, и рассказала чужому человеку о своих самых болезненных переживаниях.
И все это ради денег. Ради возможности дать Софии нормальную жизнь.
— Результаты анализов будут готовы завтра к обеду, — говорит Каюцкая, провожая нас к выходу. — Если все в порядке, уже завтра мы сможем начать подбор семьи.
Завтра. Завтра я узнаю, подхожу ли для того, чтобы стать живым инкубатором. Завтра моя судьба может измениться навсегда.
Мы выходим на улицу, и я вдыхаю свежий воздух полной грудью. Он кажется особенно чистым после стерильной атмосферы клиники.
София крепко держится за мою руку. Моя девочка, ради которой я готова пройти через все это. Ради которой я готова выносить чужого ребенка и отдать его навсегда.
Знаете, есть вещи, которые невозможно простить себе. И есть вещи, которые невозможно себе не простить. Продажа собственного тела — это то, что я никогда себе не прощу. Но отказ от шанса спасти дочь — это то, что я не смогу простить себе никогда.
И я выбираю первое. Потому что материнская любовь сильнее гордости.
Потому что София важнее моего достоинства.
Потому что иногда единственный способ остаться человеком — это перестать им быть.
___________________
Глава 4
Алексей
Ненавижу стерильную белизну стен, которая режет глаза хуже, чем отчеты о падении прибыли. Ненавижу запах антисептика и лицемерные улыбки персонала, готового продать родную мать за хорошую комиссию. Но больше всего я ненавижу то, что мне, Алексею Викторовичу Гордееву, наследнику металлургической империи "Северсталь-Инвест", приходится покупать то, что должно доставаться мужчине бесплатно — продолжение рода.
Сорок два года, черт возьми. Сорок два года, а наследника до сих пор нет.
Дед перевернулся бы в могиле, если бы знал, что его внук, унаследовавший сталелитейные заводы от Урала до Дальнего Востока, не может обзавестись потомством. "Гордеев без сына — не Гордеев", — любил повторять старик, затягиваясь сигарой в своем кабинете.
Кабинет Каюцкой давит роскошью, но не той, к которой привык я. Моя роскошь — это власть над тысячами людей, способность одним звонком обрушить акции конкурентов, заставить министров ждать в приемной. А здесь торгуют человеческими функциями, как я торгую металлом на биржах.
— Алексей Викторович, — голос Альбины Сергеевны прерывает мои размышления, — понимаю, как сложно принять решение о суррогатном материнстве...
— Чушь, — отрезаю я, закуривая сигарету прямо в кабинете. — Ничего сложного. Нужен товар — плачу деньги. Все просто.
Каюцкая моргает, но не протестует. За мои деньги можно и потерпеть хамство.
Рядом Виктория напрягается. Она всегда напрягается, когда я веду себя "неподобающе". Жена. Скорее, партнер по контракту, подписанному три года назад под давлением отца.
"Эта девочка тебе подходит, — сказал тогда Виктор Алексеевич, указывая на фотографию Виктории. — Из хорошей семьи, образованная, амбициозная. И главное — не такая шлюха, как твоя Анька."
Анька. Он всегда называл Анну именно так, с презрением в голосе. Потому что она была простая, без связей, без денег. Потому что любила меня, а не мой банковский счет.
Потому что я был счастлив с ней, а отец этого не понимал.
— У нас есть несколько кандидаток, — продолжает Каюцкая, открывая папку. — Но одна особенно выделяется. Тридцать пять лет, отличное здоровье, уже рожала...
Тридцать пять. Как Анне сейчас. Забавно, что я до сих пор помню ее возраст. Хотя с тех пор, как выгнал ее, прошло пять лет.
Пять лет назад отец принес мне фотографии. Анна в объятиях какого-то мужика в кафе. "Видишь, как она тебя любит?" — ехидно сказал он. "Пока ты работаешь, она развлекается с первым встречным."
Я тогда поверил. Поверил, потому что боялся поверить в обратное. Поверил, потому что Анна была слишком красива, слишком желанна для других мужчин. Поверил, потому что где-то в глубине души всегда знал — такие женщины, как она, не остаются верными одному мужчине. Даже если этот мужчина — Гордеев.
