Я замерла, охваченная дурным предчувствием. Липкий холодок страха зазмеился по спине.
Сейчас что‑то будет. Что‑то нехорошее.
Палач взглянул на королеву. Та едва заметно кивнула. Голова, скрытая колпаком с прорезями для глаз, качнулась в ответ. Рука в черной перчатке потянулась к плети на поясе.
Резкий свист заставил меня вздрогнуть.
Кожаные хвосты плети хлестнули упрямца по голеням — и он рухнул на колени. Попытался подняться. Оскалился, когда понял, что не может. Зарычал, удваивая усилие. Тщетно. Магия палача давила ему на плечи, пригибая к земле.
Забывшись, я обхватила себя за талию, но сразу опомнилась и приняла позу, достойную королевской фрейлины. Происходящее было для меня настоящей пыткой. Стоять на этом проклятом помосте и наблюдать за унижением Элариона. Знать, что он невиновен, но молчать.
За что королева Валеста так жестока с мужем? Он ведь такой красивый, добрый, верный…
Если бы этот мужчина был моим…
Я судорожно вздохнула, испугавшись собственных мыслей.
В глубине зала, у самых дверей, за толпой, жадной до зрелищ, маячила знакомая фигура в кроваво-красном камзоле — мужчина, который каждую ночь грел постель королевы, пока ее законный супруг горел в огне гарпий. Сальварин из Дома Золотой Пряжи пришел посмотреть на суд. Даже отсюда я видела на его губах гаденькую улыбочку. Подонок.
— Грех прелюбодеяния — один из самых страшных, — торжественно объявил глашатай. — Каждый совершивший его будет заклеймен позором.
Палач накрыл своей тенью стоящего на коленях Элариона.
Мое сердце остановилось, когда в дрожащем свете факелов блеснули острые ритуальные ножницы.
— Не смей, — прошипел бывший лорд-консорт, не сводя взгляда с рук в черных перчатках.
«Нет, пожалуйста, нет!» — закричала я про себя, когда поняла, что сейчас произойдет.
Густые, волнистые, пепельно‑лунные волосы были главной гордостью Элариона, впрочем, как и любого эльфа. Символом мужества. Показателем высокого статуса. Они спускались ему до пояса. А сейчас, когда он стоял на коленях, не в силах разогнуться под чужой магией, их идеально ровные кончики подметали каменный пол.
Горло сжалось болезненным спазмом.
Я помнила, как эти шикарные волосы сияли на солнце серебряным светом. Теперь же под безжалостное щелканье ножниц одна за другой мягкие пряди осыпались на грязную плитку у ног палача.
Я закрыла глаза, чтобы этого не видеть.
Какое невыносимое унижение! Остриженными в Даэлморе ходили только простолюдины.
* * *
Не знаю, сколько времени я провела в темноте под опущенными веками. Ножницы щелкали и щелкали, а потом затихли.
— Пройдем в мои покои, Мирантия, — поднимаясь с трона, королева зашуршала своим роскошным одеянием. — Мне надо поговорить с тобой.
С сожалением я была вынуждена открыть глаза, покинув свое мысленное убежище.
Зал Правосудия пустел. Толпа постепенно расходилась. Я боялась смотреть на униженного воина, которым в тайне восхищалась, но не утерпела и бросила в его сторону напряженный взгляд.
Эларион застыл на коленях, сгорбившись и низко опустив остриженную голову, хотя никто более не вынуждал его оставаться в таком положении. Неподвижный, он смотрел на россыпь серебристых нитей, некогда бывших его гордостью, а теперь ставших мусором на полу.
Утешало лишь то, что его не обрили налысо, а только грубо обкорнали до плеч, но я все равно ощутила себя ограбленной, словно у меня отняли что-то очень важное.
С трудом я заставила себя отвернуться от Элариона и последовала за королевой к выходу. Наши шаги по темному коридору замка сегодня отчего-то казались тяжелыми и оглушительными, похожими на удары молота.
— У меня для тебя поручение, Мирантия, — сказала ее величество, едва за нами закрылась дубовая дверь ее покоев.
Я молча подняла на нее глаза.
— Ты моя главная фрейлина, моя родственница, моя правая рука, — продолжила королева. — Ты честная и преданная.
«Ваш муж тоже был честным и преданным», — подумала я не к месту, но прикусила язык.
— Я могу тебе доверять. Поэтому хочу, чтобы эту услугу мне оказала именно ты.
— Какую услугу, ваше величество? — спросила я тихим голосом.
Королева Валеста прошла к секретеру и достала из ящика конверт, запечатанный сургучом. В следующую секунду этот конверт оказался в моих руках.
— Я хочу, чтобы ты сопроводила моего бывшего муженька до монастыря Великой Аскезы и передала это письмо лично в руки настоятелю.
— Будет исполнено, ваше величество.
Мое сердце забилось чаще. Два дня пути в тесной карете, один на один с Эларионом. Мы будем сидеть друг напротив друга, почти соприкасаясь коленями, пока за окном проплывают леса и поля. Впервые я окажусь так близко к опальному генералу.
— Поужинай, Мирантия, и собирайся, — голос королевы вырвал меня из волнующих грез. — Экипаж отъезжает ровно в девять вечера.
— Спасибо… то есть я поняла, ваше величество. Разрешите идти?
— Ступай.
Я изобразила неловкий поклон, растянув в стороны ткань юбки, и поспешила к выходу. Шероховатый конверт из плотной писчей бумаги жег мне ладонь. Что там внутри?
В коридоре я остановилась и осторожно провела пальцем по краю сургучной печати, пытаясь угадать, какие распоряжения королева Валеста дала настоятелю мужского монастыря. Может, она велела посвятить своего бывшего мужа в сми́рны*? Или в письме скрыты какие‑то особые указания?
На смену приятному волнению пришла тревога. Я знала, что монастыри в Даэлморе — это не мирная гавань, а такой же гадюшник, полный интриг и козней, как и королевский дворец. И люди их возглавляют самые обыкновенные, жадные до власти и денег. Если моя госпожа задумала подлость против своего и без того униженного супруга, заповеди Аскезы не смогут его защитить.
Я закусила губу. Меня вдруг охватило острое, навязчивое желание вскрыть конверт и убедиться, что Элариону ничего не грозит. Я даже поддела ногтем краешек печати, но вовремя себя остановила.
Что ты творишь, Мирантия? Прочитать королевское послание — государственная измена. Хочешь быть остриженной и сосланной в монастырь, как и тот, за кого у тебя болит сердце?
Я глубоко вздохнула, возвращая себе здравый смысл, и продолжила путь. У меня оставалось не так много времени, чтобы поужинать, уложить вещи в сундук и добраться до каретного двора, откуда обычно отходят экипажи.
* * *
В половине девятого зарядил дождь, и мне пришлось шлепать по лужам, кутаясь в зачарованный плащ, который не мог промокнуть даже под самым яростным ливнем. Однако ботиночки мои были самыми обычными, и в них уже неприятно хлюпало.
Нужный экипаж ждал меня рядом с главным навесом. В дождливом сумраке окна кареты горели уютным оранжевым светом, словно маяки. Чуть поодаль держались двое всадников на вороных жеребцах. Полы их черных накидок хлопали на ветру, руки в алых перчатках сжимали поводья, будто запачканные кровью.
При виде инквизиторов-тени я сбилась с шага, охваченная внезапной дрожью, словно сама смерть глядела на меня из темноты опущенных капюшонов. Так вот кого королева приставила сопровождать нас до монастыря — магов из ордена Безликих. Они проследят за тем, чтобы изгнанник точно добрался до места назначения.
Кучер на козлах помахал фонарем, пытаясь привлечь мое внимание.
— Сюда, лера. Сюда.
Я быстро юркнула в экипаж, не дожидаясь, пока старик спустится и откроет мне дверцу. Хотелось скорее укрыться от дождя, но главное — от взглядов этих мрачных колдунов.
Внутри я вздохнула от облегчения, а спустя секунду заметила в приглушенном свете фигуру Элариона. На нем была простая темная туника, перехваченная ремнем, и дорожный плащ, небрежно накинутый на плечи. Его волосы висели рваными, спутанными прядями разной длины: на затылке они были короче и торчали клочьями, у лица — длиннее и цеплялись за поднятый ворот плаща. Эларион мазнул по мне равнодушным взглядом и отвернулся к окну. Рядом с его головой покачивалась маленькая каретная лампа, играя бликом на острой линии мужской скулы.
У меня почему-то резко пересохло в горле. Чувствуя ужасную неловкость, я устроилась напротив своего спутника, на самом краешке мягкого диванчика, и вжалась в стенку экипажа.
Потухшим взглядом Эларион следил за ручейками воды на оконном стекле.
Бедняга. Его жизнь и репутация полностью разрушены. Впереди изгнание и безвестность. Скорее всего, его насильно постригут в смирны, а это — строгие правила, жесткие запреты и вечный целибат. Для молодого мужчины, привыкшего блистать при дворе, такая жизнь — прозябание. А ведь единственная его вина в том, что влиятельная жена решила уложить в супружескую постель другого красавца.
Я тихонько вздохнула.
Эларион поежился, кутаясь в плащ, хотя в карете было даже душно — зябкий холод с улицы сюда не проникал, благодаря особым бытовым чарам. Я стянула с себя верхнюю одежду, осторожно поглядывая на своего молчаливого соседа. Он был настолько угрюм и замкнут, что казалось, за всю дорогу не проронит ни слова.
Но карета тронулась, и Эларион сказал:
— Я этого не делал.
Он вперил в меня прямой, твердый взгляд. Его голос прозвучал сухо и холодно. Высокий воротник плаща скрывал его лицо почти до скул.
— Я не изменял своей жене. Я не насиловал ту девушку. Я не предатель и не подонок.
Процедив это, он отвернулся к окну, и тишина утонула в мерном постукивании колес. Я обнаружила, что судорожно комкаю в руках свой заколдованный плащик.
— Знаю, — вырвалось у меня почти против воли. — Верю вам, ваше высочество.
Сердце в моей груди гулко и болезненно отбивало удары.
Бывший лорд-консорт скосил на меня глаза.
— Я больше не высочество, — хмуро бросил он.
Ответить мне было нечего. Спасаясь от чужого цепкого взгляда, я уставилась в дождливую тьму, но оконное стекло стало зеркалом и отражало мрачную фигуру моего попутчика.
— Кто-то меня подставил, оклеветал, — прохрипел он после долгого молчания. — Как Валеста могла в это поверить? Как? Я должен открыть ей глаза!
Я вскинулась, желая закричать во все горло, что открыть глаза надо не Валесте, а ему самому. Это же она и толкнула его в грязь!
Все внутри у меня кипело, наружу рвалось опасное признание. Я не могла молчать. Просто не могла молчать!
__
Смирны* — члены религиозного ордена, живущие по уставу, основанному на аскезе, послушании и отказе от мирских удовольствий.
Глава 4. Мирантия
— Вы хотите мне что-то сказать, лера?
На меня внимательно смотрели голубые глаза.
Я подобралась, наполнив грудь воздухом.
Да. Хочу. Хочу, чтобы вы узнали, кто виноват в вашем позоре. Чтобы наконец поняли: жена у вас жестокая, вероломная стерва. И чтобы не питали на ее счет никаких иллюзий.
Мой разум, наверное, помутился. На короткий миг рассудок словно покинул меня. Я открыла рот, всерьез намеренная вывалить на бывшего мужа королевы всю грязную, беспощадную правду. Но тут за окном кареты мелькнул зловещий силуэт всадника инквизиции: черная накидка, алые перчатки, капюшон, в тени которого не видно лица.
В этот момент на меня будто обрушился ушат ледяной воды. И слова застряли в горле.
Его высочество Эларион — мужчина с горячей кровью, даром что эльф. Сейчас он покорно следует в монастырь, но стоит ему узнать о предательстве — и поднимется буря.
Я почти видела, как он разворачивает карету, направляя ее обратно в королевский дворец. Как инквизиторы‑тени пытаются ему помешать и применяют свое страшное колдовство. Схватка. Бойня. Кровь. Раны. Своим признанием я погублю и Элариона, и себя.
А может, он и вовсе мне не поверит и обозлится.
Я прикусила язык.
Мой спутник продолжал буравить меня подозрительным взглядом.
— Так что же, лера? Мне кажется, или у вас есть для меня какие-то сведения?
Я тяжело сглотнула.
— Нет. Никаких сведений, ваше…
Я осеклась, вспомнив, что он больше не высочество.
— Просто… Просто я взяла с собой в дорогу немного еды и хотела предложить вам перекусить. Путь неблизкий, а время позднее. Вряд ли до завтрашнего утра мы остановимся у какой-нибудь таверны.
Взгляд Элариона смягчился. Некоторое время он разглядывал меня — так, словно пытался прочитать мои мысли. Когда он заговорил, в его голосе звучало неподдельное удивление.
— После той безобразной сцены во дворце никто больше не подаст мне руки, а вы предлагаете разделить с вами хлеб?
— Не хлеб, — смутилась я. — Пирожки с курятиной. Служанка собрала мне в дорогу.
По губам Элариона скользнула тень улыбки. Я поймала себя на том, что любуюсь им. У него красивые губы — мягкие, чувственные, но сегодня непривычно бледные и… в ранках, словно он до крови кусал их, сидя в темнице в ожидании отъезда.
— Я не голоден.
Вряд ли после приговора его кормили ужином. А аппетита нет из-за переживаний.
— Даже если вы не голодны, поесть все равно нужно. Если вас решат посвятить в смирны, впереди ритуал очищения: три дня без еды, на одной только воде. Лучше заранее набраться сил.
Эларион помрачнел, зябко поежился и выше поднял воротник плаща. Похоже, ему совсем не хотелось вступать на путь аскезы, полного отречения от земных благ. Три дня голодовки — лишь начало бесконечных, изматывающих лишений.
