Смирны* — члены религиозного ордена, живущие по уставу, основанному на аскезе, послушании и отказе от мирских удовольствий.
Глава 4. Мирантия
— Вы хотите мне что-то сказать, лера?
На меня внимательно смотрели голубые глаза.
Я подобралась, наполнив грудь воздухом.
Да. Хочу. Хочу, чтобы вы узнали, кто виноват в вашем позоре. Чтобы наконец поняли: жена у вас жестокая, вероломная стерва. И чтобы не питали на ее счет никаких иллюзий.
Мой разум, наверное, помутился. На короткий миг рассудок словно покинул меня. Я открыла рот, всерьез намеренная вывалить на бывшего мужа королевы всю грязную, беспощадную правду. Но тут за окном кареты мелькнул зловещий силуэт всадника инквизиции: черная накидка, алые перчатки, капюшон, в тени которого не видно лица.
В этот момент на меня будто обрушился ушат ледяной воды. И слова застряли в горле.
Его высочество Эларион — мужчина с горячей кровью, даром что эльф. Сейчас он покорно следует в монастырь, но стоит ему узнать о предательстве — и поднимется буря.
Я почти видела, как он разворачивает карету, направляя ее обратно в королевский дворец. Как инквизиторы?тени пытаются ему помешать и применяют свое страшное колдовство. Схватка. Бойня. Кровь. Раны. Своим признанием я погублю и Элариона, и себя.
А может, он и вовсе мне не поверит и обозлится.
Я прикусила язык.
Мой спутник продолжал буравить меня подозрительным взглядом.
— Так что же, лера? Мне кажется, или у вас есть для меня какие-то сведения?
Я тяжело сглотнула.
— Нет. Никаких сведений, ваше…
Я осеклась, вспомнив, что он больше не высочество.
— Просто… Просто я взяла с собой в дорогу немного еды и хотела предложить вам перекусить. Путь неблизкий, а время позднее. Вряд ли до завтрашнего утра мы остановимся у какой-нибудь таверны.
Взгляд Элариона смягчился. Некоторое время он разглядывал меня — так, словно пытался прочитать мои мысли. Когда он заговорил, в его голосе звучало неподдельное удивление.
— После той безобразной сцены во дворце никто больше не подаст мне руки, а вы предлагаете разделить с вами хлеб?
— Не хлеб, — смутилась я. — Пирожки с курятиной. Служанка собрала мне в дорогу.
По губам Элариона скользнула тень улыбки. Я поймала себя на том, что любуюсь им. У него красивые губы — мягкие, чувственные, но сегодня непривычно бледные и… в ранках, словно он до крови кусал их, сидя в темнице в ожидании отъезда.
— Я не голоден.
Вряд ли после приговора его кормили ужином. А аппетита нет из-за переживаний.
— Даже если вы не голодны, поесть все равно нужно. Если вас решат посвятить в смирны, впереди ритуал очищения: три дня без еды, на одной только воде. Лучше заранее набраться сил.
Эларион помрачнел, зябко поежился и выше поднял воротник плаща. Похоже, ему совсем не хотелось вступать на путь аскезы, полного отречения от земных благ. Три дня голодовки — лишь начало бесконечных, изматывающих лишений.
— Хорошо, — вздохнул он. — Давайте сюда свои пирожки.
— Только они в сундуке.
Я постучала кучеру, чтобы тот остановился. Затем распахнула дверцу и выпрыгнула под дождь, прямо в лужу раскисшей грязи. Инквизиторы тут же направили ко мне своих огромных, страшных жеребцов.
— Все в порядке, — я не смотрела в тень под глубокими капюшонами, опасаясь увидеть там что-то жуткое — череп с горящими глазницами, клубящийся туман вместо лица. Говорят, у тех, кто часто обращается к черной магии, со временем обугливается и сползает кожа.
— Просто хочу кое-что взять из своего сундука.
Меся ногами мокрую землю, я торопливо обошла экипаж. Подоспевший кучер помог мне расстегнуть замки и поднять тяжелую деревянную крышку. Пирожки лежали сбоку, завернутые в чистую льняную тряпицу. Я схватила их и поспешила обратно, стараясь не дрожать под молчаливыми взглядами королевских магов.
Когда я плюхнулась на диванчик в кузове кареты, то встретила ошеломленный взгляд голубых глаз. Эларион смотрел на меня если не в шоке, то в очень сильном удивлении.
— Что-то не так? — спросила я.
Капля воды стекла с моих волос на лоб и покатилась по переносице до кончика носа. Я отвернулась и украдкой смахнула ее платком.
Эларион покачал головой.
— Не пристало королевской фрейлине мокнуть под дождем в поисках пирожков для опозоренного изгнанника, — произнес он и вдруг улыбнулся, теперь уже по-настоящему — мягко, с горькой ноткой самоиронии.
Ох, мне так хотелось позаботиться о нем, что я совсем забыла про свой высокий статус, да и не было рядом служанки, чтобы отправить ее с поручением.
— Это же не только для вас, ваше выс… гхм… лер. Но и для меня самой. В отличие от некоторых, я очень даже проголодалась.
Я развернула тряпицу и предложила ему угоститься. Белая кисть с тонкими, длинными пальцами потянулась к пирожку. Костяшки были сбиты в кровь. Сердце сжалось. Я почти увидела, как Эларион обрушивает кулак на каменную стену своей камеры, пытаясь выплеснуть ярость и душевную боль.
Ели без аппетита. Молчали, прислушиваясь к шуму дождя и стуку колес. Смотрели в темное окно. В своем я любовалась отражением Элариона. Вдруг мне на голову капнуло что-то холодное.
Я подняла взгляд. На крыше кареты набухали тяжелые капли.
— Пересядьте на мою сторону, — лениво бросил изгнанник, заметив мою проблему.
Благодарно улыбнувшись, я устроилась на диванчике рядом с ним и ощутила внезапный жар, когда наши плечи соприкоснулись — карета была тесной. На неровной дороге ее сильно трясло, бросая нас друг на друга. Это было почти… почти неприлично, но нашу близость оправдывала ситуация: крыша над моим сидением протекала от дождя.
Не знаю почему, но мне вдруг захотелось спросить Элариона, любил ли он свою стерву-жену. Я знала, что их брак был договорным и что познакомились они лишь на собственной свадьбе, но королева Валеста — красивая женщина, пусть даже ее красота — это красота ядовитой кобры. Мог ли он влюбиться в жену со временем? А сейчас? Остались ли в его сердце какие-то чувства к этой предательнице? Он ведь пока не понимает, как подло она с ним поступила.
Время, должно быть, перевалило за полночь. Меня укачало на тряской дороге, и я сама не заметила, как опустила усталую голову на плечо Элариона.
Глава 5. Мирантия
Еще до того, как открыть глаза, я почувствовала ломоту в спине. При всем при этом голове было удивительно удобно — мягко, как на подушке. Я шевельнулась, медленно выплывая из сна… и лишь тогда, с внезапным, сладким уколом смущения, осознала, что самым бесстыдным образом устроилась на плече своего спутника.
— Простите, лер.
Эларион сдержанно улыбнулся:
— Был рад оказать вам услугу, лера.
Левую щеку — ту самую, которой я только что прижималась к его плечу, — слегка покалывало. То ли от жесткого ворса мужского плаща, то ли от легкого онемения: все-таки на этой щеке я пролежала всю ночь. Я уже отстранилась, но меня до сих пор окутывал теплый, древесный аромат Элариона — запах его волос, его одежды. Он кружил голову, забивал дыхание, никак не желал рассеиваться.
За окнами кареты уже светало. Дождь закончился. Я было подумала вернуться на свой диванчик, но бархатное сиденье напротив потемнело от воды и, казалось, еще долго не просохнет. Почему-то я втайне этому радовалась.
Мой спутник, угрюмый и помятый, молча наблюдал за проплывающим снаружи пейзажем. Мы проезжали какую-то деревню. Вдоль дороги тянулись убогие дома с покосившимися ставнями. По двору бегали грязные мокрые курицы и чумазые ребятишки в лохмотьях. В лужах на обочине отражалась заря.
Я перевела взгляд на Элариона. Сегодня, в бледном утреннем свете, он выглядел еще более изможденным и осунувшимся. Его щеки запали, скулы заострились, неровно остриженные пряди торчали в разные стороны. Видно было, что ночь он провел беспокойно, так и не сомкнув глаз.
Время тянулось медленно, и лишь спустя несколько часов мы остановились у одинокого трактира на обочине. Я с удовольствием выбралась из кареты, чтобы размять гудящие ноги, да и в уборную хотелось уже давно. Можно было, конечно, справить свои дела и в лесу, но скольких людей загрызли медведи, когда они вот так совались в глухую чащу по нужде. Вспомнить хотя бы трагическую гибель графини Альбон, от которой остались только бархатные туфельки в примятой окровавленной траве.
Едва самая насущная проблема была решена, другая тут же дала о себе знать. В пустом животе проснулась болезненная резь. Однако таверна внутри выглядела такой грязной, что еда там не внушала никакого доверия: липкие столы, замызганные подносы, желтые от пятен фартуки подавальщиц. Я решила поберечь свой желудок и выбрала самое безопасное из того, что было предложено — кукурузную лепешку и чай. Но только не мясо, которое могло быть протухшим, и не пирожки с непонятной начинкой.
Эларион последовал моему примеру, а вот инквизиторы-тени заказали себе рагу с крольчатиной. Они устроились рядом с выходом и даже во время трапезы не снимали глубоких капюшонов.
Уже в дороге выяснилось, что мы с Эларионом поступили разумно, а наши конвоиры — неосмотрительно. Из окна кареты я видела, как один из этих мрачных магов то и дело сворачивал с дороги в лес, скрываясь среди раскидистых елей. Было удивительно вдруг осознать, что под зловещими инквизиторскими мантиями скрываются обычные люди, которых так же, как и простых смертных, может подвести желудок. Мой страх перед таинственными колдунами из ордена Безликих слегка притупился.
Следующая остановка была только вечером. К огромному облегчению моих затекших коленей я поняла, что эту ночь проведу не в тряской карете, а на постоялом дворе. После целого дня пути возможность вытянуться в кровати — пусть даже скрипучей, жесткой, с бугристым матрасом и не самым свежим постельным бельем — казалась истинной радостью.
Перед сном мы отужинали в трактире на первом этаже, и в этот раз я дала себе волю, хотя обычно старалась не загружать желудок на ночь. Но местная харчевня разительно отличалась от той дешевой придорожной едальни, попортившей здоровье нашему конвоиру. Здесь и пальцы не липли к столешнице, и пахло так, что слюнки текли.
Бедняга инквизитор, кстати, не оправился даже к сумеркам и сразу же, едва скатившись с седла, поднялся по лестнице в свои покои. Его так очевидно шатало из стороны в сторону, что несведущему он показался бы пьяным. Что касается его напарника, тот не выказывал никаких признаков недомогания и держался как всегда — мрачно и отстраненно.
Все мужчины, не считая кучера — старик устроился на конюшне, — ночевали в одной комнате, а я — в другой. Сон сморил меня раньше, чем я успела оглядеться и в полной мере оценить убогость своих покоев.
И хотя постоялая кровать была ужасной, проснулась я отдохнувшей и полной сил, с ясной головой и без ломоты во всем теле. Готовая к новому дню пути, я быстро оделась, умылась в тазу с холодной водой и спустилась во двор, где меня уже ждал экипаж.
Утро выдалось свежим, с тонким запахом влажной земли и конского пота. Я залезла в кузов, привычно устроилась рядом с Эларионом и только тогда заметила странность: карета уже собиралась тронуться, а второго инквизитора нигде не было.
— Мы продолжим путь без моего собрата, — раздался глухой голос из?под капюшона, и я вздрогнула — настолько не ожидала услышать ответ на свою невысказанную мысль.
— Неужели ему так худо? — спросила я, прильнув к окну.
— Он присоединится к нам, как только будет в состоянии, — нехотя, после недолгой паузы ответил инквизитор-тени.
Мне вдруг стало страшно за безликого страдальца. В наших краях нередко умирали от отравлений, а я владела целительским даром и могла ему помочь. С этой мыслью я решительно распахнула дверцу и выбралась наружу.
Королевский маг что-то говорил, но я уже поднималась на крыльцо постоялого двора.
Скрипучая входная дверь, сумрачный холл, винтовая лестница на второй этаж. Нужная спальня.
Второй инквизитор лежал на постели, накрытый до пояса одеялом. Черная дорожная мантия висела на спинке стула. Капюшон больше не прятал его лицо. Я подошла ближе — и невольно вскрикнула от увиденного.
Глава 6. Мирантия
Нет, взгляду моему открылся не оголенный череп с глазницами, горящими зловещим потусторонним светом, и не лик призрака с туманными чертами. На постели лежал самый обычный человек — на удивление очень молодой, почти юный. Казалось, он совсем недавно покинул стены Цитадели, где готовят будущих инквизиторов.
Темноволосый парень — худощавый, даже красивый. Но разглядеть эту красоту было нелегко, ведь его лицо сплошь покрывал узор татуировок. Паутина из ломаных линий и таинственных символов начиналась на лбу, у самой границы роста волос, сползала по щекам и сходилась на подбородке, будто стянутая в узел. Но сильнее всего меня поразили губы: короткие вертикальные штрихи на них выглядели как грубые стежки нити, зашившей рот.
Из?под этой маски, нарисованной поверх кожи, на меня смотрели затуманенные жаром серые глаза. Беднягу лихорадило. На его татуированном лице блестели капли пота, а дыхание было тяжелым и неровным. Один в этой затхлой комнате, брошенный без помощи, он бы вряд ли смог присоединиться к нам позже, как уверял его напарник. Он бы уже ни к кому не присоединился. Никогда.
Я устроилась на кровати рядом с больным и со вздохом опустила руку на его лоб — обжигающе горячий.
Никто в Даэлморе не знал истинную силу моего целительского дара. Я скрывала ее ото всех, потому что один из законов королевства мог сломать мою жизнь.
Третья заповедь Аскезы гласила, что целитель пятого, высшего, уровня должен полностью, без остатка посвятить себя служению другим. Жить при храме. Не иметь ни семьи, ни детей, никаких личных вещей, кроме мыла и зубной палочки. Ему запрещено думать о себе. Его путь — путь самоотречения и бескорыстной помощи.
Но, спасая чужие жизни, мы тратим собственное здоровье и укорачиваем свой век. К тридцати годам высшие целители выглядят стариками, а к сорока их уже заворачивают в саван. Они жертвуют собой и умирают молодыми.
Я к этому не готова. В свое время отец помог мне обмануть волшебный кристалл, который выявляет уровень магии, и теперь для всех я — лекарка первого уровня, не способная вылечить ничего серьезнее насморка.
Лихорадка отступила. С каждой секундой лоб под моей ладонью становился все более влажным и прохладным. Дыхание больного выровнялось, взгляд прояснился. Этот мужчина, молодой парень, так пугавший меня поначалу своим глубоким инквизиторским капюшоном, смотрел мне в глаза с тихой благодарностью.
— Да хранит вас Свет, лера…— хрипло прошептал он. — Отныне я ваш должник.
Я улыбнулась ему, больше не чувствуя и тени былого страха.
Спустя несколько минут спасенный мной мужчина окончательно пришел в себя, смог встать на ноги, и мы вместе спустились во двор, где скучали наши спутники. Инквизитор, который хотел бросить своего напарника, уставился на нас, как мне показалось, с изумлением. Хотя я могла и ошибаться, ведь его лицо привычно пряталось в тени.
— Тучи на горизонте совсем сгустились, — произнес он глухим, мертвенным голосом, которому мог бы позавидовать злой дух. — Надо поторопиться. Монастырь Великой Аскезы стоит на горе, и к нему ведет одна?единственная дорога. Когда ее размывает дождем, ни один экипаж не может проехать. Чтобы вам не пришлось месить грязь ногами, прошу, лера, садитесь в карету. Пожалейте свои красивые туфельки.
Я подняла взгляд к небу. Впереди оно и правда было черным-пречерным. И путь наш лежал прямо в эту зловещую черноту, в самое сердце поднимающейся бури.
И хотя на мне были вовсе не тонкие летние туфельки, а добротные кожаные ботинки, я все же поспешила занять свое место в экипаже.
К моему удивлению, темноволосый инквизитор опередил меня и галантно распахнул передо мной дверцу. Я даже опешила. Никогда не видела, чтобы маги из ордена Безликих проявляли подобную предупредительность.
Челюсть моя едва не упала, когда он, ко всему прочему, подал мне руку в красной перчатке, помогая подняться по ступенькам. А потом, когда я уже уселась, аккуратно поправил мои длинные юбки, чтобы их не прищемило дверцей.
— Что вы с ним сделали? — с усмешкой спросил Эларион, когда экипаж тронулся с места. — Кажется, вы испортили слугу Тени.
Я вспомнила молодое лицо, затянутое татуировками, и подумала, что в этом возрасте юноши обычно ищут любви. Но для колдунов из ордена Безликих единственное дозволенное чувство — это чувство долга.
Всю оставшуюся дорогу молодой инквизитор ехал рядом с моим окном, но мне уже было не до него. Всякий раз, исцелив кого-то, я расплачивалась за это болью и слабостью. Вот и сейчас виски ломило так, что темнело в глазах. Каждый толчок кареты отдавался в голове вспышкой сильнейшей мигрени.
Поднялся ветер. Дождь забарабанил по крыше, и вскоре на соседний диванчик снова начало капать. Карета медленно карабкалась в гору. Колеса вязли, лошади хрипели, и в этих звуках отчетливо слышалось, как тяжело дается им подъем. Кучер подгонял животных короткими, рубленными выкриками. Раз за разом свистела плеть на фоне грозы.
