Один из смирнов — низкий и худой — посмотрел на Элариона с презрением, так, словно тот был отбросом общества. Второй — повыше и поплотнее — с оскорбительным любопытством, будто жаждал услышать все сочные, грязные подробности.
Ни тот, ни другой не сказали ни слова — молча поманили нежданных гостей за собой в монастырь.
И едва они переступили порог, их настиг крик боли, принесенный эхом из глубин мрачных коридоров.
Эларион остановился.
— Что это? — вздрогнула Мирантия, главная фрейлина его жены и ее двоюродная сестра.
Худой, невысокий смирн повернулся к ней и объяснил спокойно, даже равнодушно:
— Этой ночью наш брат Артис оступился. И сейчас старший благочéстий* помогает ему искупить свой грех.
Как только он договорил, крик раздался опять — пронзительный, леденящий душу. От этого звука кровь стыла в жилах.
— Но что… что с ним делают? — пробормотала Мирантия, прижимая ладонь к груди. — Почему он так… так кричит? За какой проступок его столь жестоко наказывают?
Элариону тоже было очень интересно это узнать. Он внимательно посмотрел на смирна.
— Это не наказание, — возразил тот. — А благо. Мы помогаем нашему брату бороться с искушениями. Плоть слаба. Так легко встать на путь порока. Наш долг — быть рядом: направлять, наставлять, оберегать.
— Не понимаю, — нахмурилась Мирантия.
Эларион тоже не до конца понимал, о чем говорит этот фанатик, но уже начинал догадываться.
— Брат Артис рукоблудил в помывальной, — с глумливой ухмылкой бросил другой смирн, тот самый, что недавно разглядывал Элариона с неприятным любопытством. — Было поздно. Он думал, что никто не прознает о его грехе. Но его поймали.
— Руко… — Мирантия захлопала глазами.
Тут до нее дошло, и она покраснела, опустив взгляд.
Они двинулись дальше — к узкой винтовой лестнице за колоннами. В голове Элариона бесконечно крутилась одна и та же мысль: «Бежать, бежать, бежать». За спиной тяжело звучали шаги инквизиторов. Он безотчетно потер черную магическую метку на своем запястье.
— Куда вы нас ведете? — спросила Мирантия.
— В кабинет настоятеля, — ответил их провожатый.
Спустя несколько минут они поднялись достаточно высоко, чтобы крики оступившегося брата Артиса больше не доносились до них, а еще через некоторое время остановились напротив массивной двери с арочным сводом.
Худой смирн вошел первым, чтобы доложить о гостях, затем вернулся в коридор за своими спутниками.
Комната, куда их пригласили, кричала о роскоши, словно находилась в королевском дворце, а не в стенах мужского монастыря. Тяжелый стол из драгоценных пород дерева. Бархатное кресло, достойное задницы монарха. Высокие шкафы с книгами в дорогих обложках из телячьей кожи.
Хозяин кабинета — упитанный, цветущий мужчина — ничем не напоминал адепта Аскезы, избравшего путь лишений. Его круглые красные щеки говорили о том, что он каждый день хорошо и обильно кушает. Вместо балахона из грубой коричневой мешковины на нем была алая атласная мантия, приятная телу. На жирных коротких пальцах блестели кольца с рубинами и алмазами.
— Ваша Скромность, я унесу грязную посуду?
Помимо настоятеля, в комнате находилась красивая белокурая девушка в традиционном наряде прислуги. Сейчас, с позволения хозяина, она убирала со стола тарелки с куриными костями и остатками пирога.
Эларион вскинул брови, удивленный присутствием женщины в закрытом мужском монастыре. И это была не какая‑то чопорная старая дама с давно высохшими прелестями, а пышущая здоровьем молодая особа, чье платье буквально трещало на груди.
Мирантия смотрела на нее во все глаза, тоже обескураженная увиденным.
— Ступай, Элла, — небрежно взмахнул рукой настоятель и проводил девицу масляным взглядом. Когда за служанкой закрылась дверь, он наконец удостоил гостей своим вниманием. — Так‑так… чем обязан? Вас прислала королева?
Мирантия вышла вперед и положила ему на стол белый конверт с королевской печатью.
— Ваша Скромность, Ее Величество передала вам письмо.
Настоятель нахмурился и потянулся к письму с некоторой опаской, словно боялся того, что могло оказаться внутри.
Эларион прищурился.
Письмо от Валесты? Что там?
Он невольно шагнул к столу, но рука в алой перчатке преградила ему путь. Тогда он жадно впился взглядом в лицо настоятеля, читающего послание. Тот водил головой, следуя за чернильными строчками, и все ближе сдвигал кустистые брови к переносице. В какой‑то момент раскрытое письмо едва заметно дрогнуло в его руках.
______
благочéстий* — духовный наставник, следящий за порядком в монастыре, за соблюдением заповедей Аскезы и совершающий наказание над провинившимися смирнами.
Глава 8. Эларион
Закончив чтение, настоятель что-то хмыкнул себе поднос, смял бумагу и спрятал ее в верхнем ящике стола.
— Лера… — он запнулся, глядя на королевскую фрейлину.
— Мирантия, — подсказала та свое имя.
— Лера Мирантия, приглашаю вас провести эту ночь в нашей скромной обители, а тронуться в путь уже с наступлением утра. Время позднее. Непогода. Вы, вероятно, утомились с дороги и голодны. Я распоряжусь приготовить для вас свободную келью и подать ужин. Питаемся мы, конечно, скромно…
Эларион усмехнулся, вспомнив горы куриных костей, что уносила служанка из кабинета настоятеля.
— Пища у нас простая. Нет изысков, как в королевском дворце. Но гостям мы подаем лучшее, что у нас есть. Даже если вам не терпится вернуться домой, такую грозу лучше переждать под крышей.
Его толстые губы растянулись в скользкой улыбке, а в тройном стрельчатом окне за спиной сверкнула молния.
— С удовольствием приму ваше приглашение, — ответила Мирантия и почему-то посмотрела на Элариона. Встретив его взгляд, она торопливо отвернулась.
— Очень хорошо, — настоятель сложил руки на объемном животе, обтянутом алой мантией. — Тогда брат Аурэлий поможет вам устроиться. А я пока объясню своему новому подопечному правила монастыря.
Теперь он обратил свою змеиную улыбку к бывшему лорду-консорту.
Элариона вдруг захлестнула необъяснимая злость. Вспышка была настолько сильной, что он едва сохранил лицо.
Несколько секунд Мирантия колебалась, косясь на своего спутника, затем сухо кивнула и позволила смирну проводить себя до двери. Оба инквизитора остались в комнате, но молчаливые и неподвижные напоминали тени.
— Кто бы мог подумать… Сам лорд-консорт, — протянул настоятель приторно-сладким тоном. Его маленькие, заплывшие жиром глазки смотрели цепко и холодно. — Самый знатный, самый влиятельный муж королевства рухнул с высоты своего величия прямо к моим ногам.
Эларион стиснул зубы.
Его скромность облизнулся.
— И теперь в полной моей власти. Бесправный. Беззащитный. Лишенный и своего богатства, и своего громкого титула. Но не волнуйся, сынок, ты в правильных руках. Я наставлю тебя на путь истинный. Через три дня ты окончательно забудешь, кем был раньше, и начнешь новую жизнь, полную смирения и духовной чистоты.
Эларион продолжал сжимать челюсти и повторял про себя, снова и снова: «Я здесь не останусь. Я найду способ сбежать. Найду, найду, найду».
— Прежде всего тебе надо переодеться, — грузной, неуклюжей походкой настоятель подошел к шкафу и достал оттуда какую‑то тряпку грязно‑коричневого цвета. — Это одеяние смирна. Посмотри, какое оно колючее.
И он провел этой тряпкой по щеке Элариона. Тот от неожиданности не успел увернуться, и ткань царапнула кожу, жесткая, словно пемза.
— Неприятно, правда? Его надевают на голое тело, чтобы целыми днями оно кололо и жалило плоть и так приучало смирна к первым тяготам. Ведь путь Аскезы — это путь постоянных страданий, которые проявляются даже в таких мелочах, как то, что ты носишь на себе каждый день.
Элариона уже подташнивало от садистской улыбки этого благочестивого лицемера. На поле боя бы его, к огненным гарпиям. Пусть им вещает о смирении.
Не подозревая о его мыслях, настоятель любовно погладил тряпку в своих руках.
— Ты не знаешь, но такое одеяние готовит своему хозяину один маленький сюрприз. Да-да, сюрприз. Но об этом сюрпризе человек узнает только спустя несколько дней носки.
Он злорадно хихикнул и убрал балахон обратно в шкаф. Затем достал оттуда новую вещь — короткую плеть из грубой пеньки с несколькими тугими узелками на конце.
— А это тебе для усмирения плоти. Запомни. У хорошего смирна между ног всегда мягко. Всегда. Даже по утрам. Любое шевеление срамного отростка надо пресекать на корню. Хлестать себя по спине и плечам, пока похотливые мысли не уйдут из головы. А если не помогает, то и по самому источнику искушения не жалеть себя ударить. Хлестнуть разок-другой там — и проблема решена.
— На себе проверили, ваша скромность? — ядовито спросил Эларион. — Наверное, хлещете себя без устали. С такой-то хорошенькой служанкой рядом.
Хищные глазки настоятеля вспыхнули недобрым огнем. Казалось, он сейчас замахнется и ударит насмешника по лицу. Но ничего не произошло. Наверное, от расправы его удержало присутствие свидетелей.
— Не забывайся, — прошипел его скромность, щедро брызжа слюной. — Ты больше не лорд-консорт. Никто. Изменник. Отброс. Твоя никчемная судьба отныне в моих руках. Станешь дерзить, твой длинный язык здесь быстро укоротят.
Очередная колкость рвалась наружу, но Эларион заставил себя промолчать. Нет смысла лезть на рожон — надо действовать тоньше, хитрее.
Настоятель удовлетворенно кивнул, решив, что сумел его запугать.
— Отведи его в комнату испытаний, — бросил он высокому смирну, оставшемуся в кабинете. — Я собирался приступить к ритуалу очищения утром, после завтрака. Но передумал. Мы начнем сегодня.
Адепт кивнул и двинулся к Элариону.
— На путь Аскезы вступают добровольно, — скрестил тот руки на груди. — А я не давал своего согласия.
— Плевать я хотел на твое согласие, — процедил его скромность.
— У вас есть выбор, — вдруг раздался голос из-под глубокого черного капюшона. — Перед отъездом ее величество королева Валеста распорядилась: если вы откажетесь принять постриг, отправить вас на Ледяной остров. На каторгу.
Глава 9. Мирантия
Брат Аурэлий вел меня по монастырским коридорам. Было слышно, как снаружи грохочет гроза и остервенелый ливень хлещет по стенам. Я была рада переждать эту ночь под крышей. После двух дней почти непрерывного пути мои колени превратились в сгустки ноющей боли. Ужасно не хотелось снова лезть в карету и куда-то ехать.
Но была и другая причина отсрочить отъезд. Тайная. Та, в которой я не желала признаваться даже самой себе. Причина, что вставала передо мной всякий раз, когда я закрывала глаза и отдавалась свободному течению мыслей.
— А это очень тяжело — быть смирном? — спросила я, думая об Эларионе.
На скулах моего провожатого заходили мышцы.
— Мы черпаем радость в тех испытаниях, через которые проходим каждый день. В мысли о том, что так, через боль и лишения очищаем свои души.
Мне показалось, что брат Аурэлий говорит заученными фразами или пытается убедить самого себя. Было видно, что его тяготят мои расспросы, поэтому дальше мы пошли молча.
Несколько раз нам встречались смирны. Некоторые глазели на меня, как на чудо. Другие торопливо отводили взгляды, словно боялись поддаться греховным мыслям.
— В это крыло мне нельзя, — сказал брат Аурэлий, когда узкий каменный коридор свернул за угол. — Свободная келья в тупике. Двери не запираются. Но не волнуйтесь, никто вас не потревожит.
Я поблагодарила своего провожатого и продолжила путь в одиночестве. В конце коридора меня встретили две совершенно одинаковые двери. Толкнув правую, я переступила порог — и застыла в удивлении.
Не так я представляла себе монастырскую келью. Единственное, что совпало с моими ожиданиями, — теснота и крошечное окно, скорее предназначенное для доступа воздуха, нежели света.
Кровать была узкая, с простым деревянным изголовьем, но накрывал ее роскошный пушистый плед из шерсти альвара* — позволить себе такую вещь могли только по-настоящему богатые люди. Холодный каменный пол был застелен толстым ковром с растительными узорами. Половину комнаты занимал резной шкаф. Я открыла его из любопытства и увидела ворох разноцветных платьев на вешалках. Парча, шелк, кружево.
Когда мой взгляд зацепился за нижнюю сорочку в рюшах — прозрачную и вопиюще бесстыдную — позади раздался недовольный женский голос.
— Это моя комната.
В дверях стояла пышногрудая служанка его скромности. Ее губы капризно кривились, на лице застыло враждебное выражение. Но через секунду девица вспомнила, что говорит с высокородной лерой, и проглотила свою спесь.
— Простите, лера. Это комната моя. Ваша — та, что напротив.
Она опустила взгляд, изображая фальшивое почтение.
Я молча пересекла коридор и толкнула дверь уже своей кельи.
Голый каменный пол. На кровати — бугристый соломенный тюфяк и тонкая полотняная тряпка в качестве покрывала. Вместо шкафа — обшарпанная тумба с отломанной ручкой.
— Я принесла вам ужин, лера.
Только сейчас я обратила внимание, что в руках у служанки поднос с едой. Девица мялась на пороге, явно чувствуя себя не в своей тарелке. Будь на моем месте королева Валеста или любая из ее фрейлин, стены монастыря уже содрогались бы от чудовищного скандала. Но я не любила конфликты и слишком устала с дороги, чтобы тратить душевные силы на ругань.
Когда я, ничего не сказав, опустилась на свою убогую постель (та еще и поскрипывала от малейшего движения), служанка едва заметно выдохнула.
Но ее облегчение было поспешным. Прямо сейчас я размышляла о том, как обернуть это крамольное открытие во благо Элариона. Будет ли настоятель мягче обходиться с новым смирном, зная, что его грешки могут всплыть перед Высшим орденом Аскезы в самый неудобный момент?
— Кухня уже закрыта. Это то, что осталось с ужина, — голос служанки вернул мои мысли к еде.
Передо мной на подносе стояли две миски и щербатая глиняная кружка. Трещина на ее боку напоминала кривую ухмылку придворного шута. В одной миске было что‑то серое, водянистое, похожее на застывшую овсянку, в другой — половинка вареного яйца, аккуратно очищенного и разрезанного. В кружке, судя по запаху, — травяной чай.
Я взяла ложку — деревянную, неудобную — и отправила в рот первую порцию каши. Только взгляд служанки и безупречное воспитание удержали меня от того, чтобы не выплюнуть эту отвратительную массу обратно в тарелку. Местная стряпня напоминала помои. Сильно пересоленная, с какими‑то непонятными комками. Из достоинств — лишь то, что ее подогрели.
Служанка, похоже, уловила мои эмоции, ибо сразу же пояснила:
— У нас по правилам Аскезы смирны не должны получать удовольствие от еды. Поэтому наш кухарь, брат Иларий, старается готовить… невкусно. Ну, чтобы даже самый голодный не наслаждался трапезой. — Она хихикнула и добавила: — А знаете, какую умность придумал его скромность? Два месяца пересаливать все подряд, а потом, когда вкус у адептов притупится, два месяца — не солить вовсе. Только смирны привыкнут к соленой пище, а тут — бац, и пресно. Мозговитый наш настоятель. Печется о своих воспитанниках, чтобы никто из них не сошел с пути Аскезы.
