— Я главная королевская фрейлина. Королева Даэлмора — моя двоюродная сестра. Полагаю, мне стоит прямо сейчас разбудить его скромность и поинтересоваться, почему покои его служанки выглядят куда роскошнее моих. Это либо ошибка, либо намеренное неуважение. Я все же надеюсь, что наши комнаты просто перепутали. В противном случае Высшему Ордену Аскезы будет крайне любопытно узнать, отчего в мужском монастыре проживает молодая девица и за какие заслуги настоятель осыпает ее такими почестями.
Глава 12. Эларион
Оставшись в одиночестве, Эларион вздохнул, прижимаясь лбом к прутьям решетки. Совсем недавно он мечтал о кружке горячего чая — и вот явилась Мирантия и словно прочитала его мысли. Скоро она вернется, и он наконец сможет унять эту противную зябкую дрожь.
Он представил, как греет замерзшие пальцы о теплые бока кружки. Вот бы чай был по‑настоящему горячим! Какие простые у него теперь желания, хотя еще недавно он пил самые дорогие вина и вкушал лучшие яства во дворце.
Как быстро все способно измениться. Буквально в одночасье.
В ожидании Мирантии холод будто усилился. Эларион стоял на одной ноге, а другую — почти окоченевшую — прижимал ступней к голени, грея теплом собственного тела. Казалось, что под ним не камень, а голый лед.
Он знал, что маленькая чашка чая ничего не изменит, но ждал ее с огромным предвкушением, как дара небес. Хотя бы какое‑то спасение от жестокого холода. Хотя бы краткий миг облегчения.
Заслышав приближающиеся шаги, он прильнул к дверному окошку.
— Лер Эларион, возьмите.
Между прутьями решетки протиснулась глиняная кружка.
Он едва не застонал, принимая ее из рук Мирантии. Горячая. Обхватив кружку ладонями, Эларион жадно отхлебнул и заставил себя остановиться. Если он выпьет все за минуту, то снова окажется в этом собачьем холоде без единого источника тепла. Нельзя торопиться. Надо растянуть удовольствие.
Чай горчил. Это был самый дешевый сорт, но Эларион смаковал его, как волшебный нектар. С каждым глотком вожделенное тепло струилось вниз по горлу и разливалось в груди. И хотя пил он очень медленно, кружка опустела слишком быстро, и его охватила невыносимая досада, словно не чай закончился, а вообще все хорошее в его жизни.
Он ясно ощутил, как стылость, идущая от каменных стен, просачивается в кости.
— Благодарю вас, лера Мирантия, — Эларион с сожалением вернул ей кружку.
— Это еще не все.
В изумлении он увидел, как она пытается протолкнуть в окошко толстый шерстяной плед.
— Помогите мне.
Он на секунду опешил, ошеломленный. Затем дрожащими пальцами вцепился в пушистую ткань и принялся тянуть ее на себя.
О боги, она принесла ему теплое одеяло!
Не в силах поверить своему счастью, Эларион укутался в плед и протяжно вздохнул. Блаженство. От горячей благодарности даже защипало в глазах. Он ужасно замерз. Почти отчаялся. А сейчас ему так хорошо!
— Мирантия, вы моя спасительница, — произнес Эларион с чувством.
Часть ткани он накинул на голову, как капюшон. Теперь можно было и сесть, что он и сделал. Густой ворс служил надежной преградой между ним и холодным полом. Завернувшись в благословенную шерсть, как в кокон, Эларион растирал окоченевшие ступни.
— Вам лучше? — в дверном окошке за прутьями решетки мелькнуло лицо Мирантии.
— Вашими стараниями, лера.
Эларион вдруг подумал о своей жене. Вернее, о бывшей жене. Ему все еще приходилось напоминать себе об этом каждый раз.
Валеста никогда бы не спросила его о самочувствии. Ни за что бы не догадалась принести мужу чай и теплый плед. Когда он лежал после сражения раненый и дворцовые лекари боролись за его жизнь, супруга ни разу его не навестила, ссылаясь на то, что запах болезни ей противен.
Эларион и не ждал от нее заботы. Был не приучен ни к ласке, ни к вниманию. И теперь, когда Мирантия проявила к нему участие, его охватило смятение, а вместе с ним — какое‑то неясное, щемящее чувство.
То, что женщина может заботиться о нем, стало для замерзшего, уставшего Элариона настоящим откровением.
— Мне, пожалуй, пора, — сказала его добрая фея. — Не буду вам мешать. Постараюсь утром перед отъездом принести вам немного еды. Нормальной, а не той, что подают смирнам. Спокойной ночи, лер Эларион.
Ему отчаянно не хотелось отпускать ее, но он ответил:
— Спокойной ночи, лера Мирантия. И спасибо за все, что вы для меня сделали.
Некоторое время он прислушивался к затихающим шагам за толстой железной дверью, затем попытался уснуть в своем шерстяном убежище. Плед Мирантии прекрасно сохранял тепло, и настрадавшийся узник наконец мог отдохнуть. Эларион почувствовал, как медленно погружается в вязкую дрему.
Глава 13. Мирантия
Поскольку уже завтра я навсегда покидала монастырь, служанка решила не артачиться и на одну ночь уступила мне свои покои. Матрас у нее оказался куда удобнее моего прежнего, и кровать не скрипела от малейшего движения, но все это не помогало мне уснуть. В голове снова и снова прокручивались моменты сегодняшнего вечера: наш короткий разговор с Эларионом через окошко тюремной камеры, его мягкий усталый голос, искренняя благодарность, обнаженная фигура — все то, что я успела мельком увидеть, прежде чем отвернулась в смущении.
Завтра меня здесь уже не будет. Мы больше не встретимся. Пройдя ритуал очищения, лер Эларион примет постриг, а я продолжу служить королеве — этой жесткой, вероломной змее.
— Нельзя так говорить про свою госпожу, — шепнула я в темноту и упрямо поджала губы.
Но ведь она и правда змея. Подлая гадюка, загубившая достойного мужа.
Мне не хотелось уезжать. Ужасно не хотелось.
Дождь все барабанил по тяжелой сланцевой крыше, стучал по узкому открытому подоконнику, швырял горсти воды на пол моей кельи. Ветер врывался в комнату, и я плотнее куталась в плед. Стихия разбушевалась: с каждой секундой погода за окном становилась все хуже.
Под эти звуки я и уснула.
Утром, еще до завтрака, меня нашел королевский кучер и сказал, что единственную дорогу, ведущую из монастыря, размыло дождем, и ни один экипаж по ней не проедет. Его слова означали, что я застряла в Обители Аскезы на неопределенный срок — до тех пор, пока с неба не перестанет хлестать вода и солнце не высушит землю, превратившуюся в болото.
Я придала лицу расстроенное выражение, поскольку именно этого от меня и ждали, но в душе ликовала. Я остаюсь! Каждый вечер, пока смирны молятся в главном храме, я смогу навещать Элариона в его камере — видеть его, говорить с ним, приносить ему еду и горячий чай.
Хоть бы непогода продлилась как можно дольше!
Расспросив кучера, я выяснила, что инквизиторы тоже остаются в монастыре: верхом по раскисшей грязи еще удавалось пройти, но королева запретила им уезжать, пока ее бывший муж не примет постриг. Им надлежало удостовериться, что дело доведено до конца.
Воодушевленная, я отправилась на поиски настоятеля.
Его скромность завтракал. Когда я влетела в его кабинет, он как раз обгладывал куриную кость, держа ее двумя пальцами, блестящими от жира. На столе перед ним стояли глиняный чайник и блюдо с пирожками. При виде меня толстяк едва не подавился.
— Лера Миранда.
— Мирантия, — поправила я и растянула губы в улыбке. — Ваша скромность, полагаю, вы уже знаете, что я не могу отправиться домой прямо сейчас. Дорога превратилась в непроходимую топь. Боюсь, я вынуждена еще немного воспользоваться вашим гостеприимством.
Судя по кислой мине, настоятель был не в курсе последних новостей, и роль радушного хозяина его не обрадовала.
— Что ж… — протянул он, едва скрывая досаду. — На все воля Великой.
Он вернул обглоданную кость на тарелку и вытер жирные пальцы белым ажурным платком с вышитыми инициалами. Окно за его спиной было затянуто плотной водяной пленкой.
— Велю Элле принести вам завтрак, лера Мирантия. Кажется, сегодня подают кашу и что‑то из овощей. Вы знаете, у нас очень хороший кухарь…
Да, знаю. Тот, что умудряется испортить даже вареные яйца. Его кашу я вчера уже имела удовольствие попробовать. А «что‑то из овощей» — это, наверное, тушеная брюква.
— Каша и овощи — слишком простая еда для королевской фрейлины, не находите? Я ведь, в отличие от вас, ваша скромность, не следую пути Аскезы. Мне нравится то, что я вижу на вашем столе. С чем эти пирожки? С дичью? С телятиной и белыми грибами? Распорядитесь подать мне такие же.
«Думаю, Элариону они понравятся, — добавила я мысленно. — К тому же просунуть их через решетку будет проще, чем миску с кашей».
— И побольше, пожалуйста. За ночь я очень проголодалась.
Его скромность совсем скис от моих требований, но не нашел ни единой причины, чтобы отказать статусной гостье. Слишком красноречиво его стол ломился от еды.
— Да, конечно, лера. Как пожелаете.
И он тоскливо взглянул на тарелку с пирожками. Видимо, они были у него последние.
Перед тем как уйти, я решила его добить.
— Да, кстати, хотела поблагодарить вас за прекрасные покои, которые вы мне предоставили, ваша скромность. Весьма достойно. Я приятно удивлена.
Лохматая бровь настоятеля приподнялась.
Я продолжила с приторной улыбкой:
— Плед из шерсти альвара, дорогое постельное белье, зеркало с серебряной амальгамой. Не ожидала увидеть здесь такую роскошь. Правда, вчера вечером случилось недоразумение: ваша служанка решила, будто эти покои приготовили для нее. Какая нелепость. С какой стати настоятелю мужского монастыря так выделять простую служанку?
Под моим внимательным взглядом его скромность стушевался и заерзал в кресле.
— Э‑э… да. Ха‑ха, — он неестественно рассмеялся. — Вы правы. Глупость невероятная. Разумеется, эти покои ваши, лера.
Мой собеседник промокнул лоб платком — тем самым, о который недавно вытер жирные пальцы. За шумом дождя и ветра было отчетливо слышно, как он постукивает пяткой по каменному полу.
— Что ж, ваша скромность, я вернусь к себе и буду там ждать завтрак.
Настоятель кивнул, избегая встречаться со мной глазами.
Но когда я взялась за холодную ручку двери, за спиной прозвучал его неуверенный голос:
— Э‑э‑э, лера. Позвольте попросить вас об одном одолжении? Не могли бы вы, пока находитесь здесь, покидать свои покои как можно реже? Думаю, не стоит искушать смирнов своей… красотой.
Хочет под благовидным предлогом запереть меня в четырех стенах?
Я медленно повернула голову, едва заметно улыбнувшись уголком губ:
— Почему же? Путь Аскезы — это, среди прочего, борьба с искушениями. Разве стоит облегчать вашим подопечным задачу? Чем труднее испытание, тем чище душа, верно? Так что я буду ходить там, где сочту нужным. Это только поможет вашим смирнам укрепиться в добродетели.
Мысленно посмеиваясь, я выскользнула в коридор и притворила за собой дверь.
Через несколько минут, когда я уже сидела на постели в своих новых покоях и слушала дождь, в коридоре раздались громкие, приближающиеся шаги.
Служанка вошла без стука. Губы ее были сердито поджаты, в глазах сверкали молнии. Она молча грохнула поднос на тумбу рядом с кроватью и так же молча удалилась, не потрудившись закрыть дверь.
Я тут же забыла о ней, потянувшись к своему дорожному сундуку, где лежала льняная тряпица. Я аккуратно завернула в нее пирожки и, подождав немного, поспешила к Элариону. Время было самое подходящее — как раз зазвенел колокол, зазывая адептов на утреннюю молитву.
Глава 14. Эларион
Завернувшись в пушистую ткань с головой, он наконец смог уснуть.
Утром, отдохнувший, Эларион понял, насколько ему повезло: Мирантия принесла не простой плед, а альварскую шерсть — где она только ее раздобыла? — и поэтому ночью ему было так тепло. Никакая другая материя не смогла бы его согреть. Теперь главное — не лишиться этой драгоценности. Не позволить монастырским извергам отобрать у него последнюю защиту от холода.
Оттого, заслышав в коридоре шаги, Эларион сбросил с себя покрывало и уложил под дверью, чтобы заглянувший в окошко не смог его увидеть. Он снова стоял на каменном полу полностью обнаженный и чувствовал бегущую по телу промозглую дрожь.
Спустя несколько секунд между прутьями решетки показалась жестяная кружка.
— Вода, — прохрипел мужской старческий голос. — Не пей сразу всю. В следующий раз принесу только вечером. На еду не надейся до конца срока.
Незнакомец отошел от двери, но вскоре снова прильнул к окошку.
— И ведро для нужды все эти три дня выносить не будут. Имей в виду.
«Значит, до конца ритуала никто не войдет в мою келью, — с облегчением подумал Эларион. — Никто не узнает, что у меня есть плед, и не отберет его».
Настроение узника немного улучшилось, но короткая вспышка радости быстро сменилась привычной подавленностью.
— На крюке плеть, — добавил старик. — Не забывай хлестать себя по спине. Дурные мысли надо выбивать. К тому же это помогает от голода.
Эларион молчал, нетерпеливо дожидаясь, когда останется один и сможет укрыться. Наконец раздражающий тип ушел. Эларион быстро накинул на себя плед и устроился на полу под дверью, чтобы ни один смирн, проходя мимо, не заметил в окошке запрещенную вещь.
В горле после сна было сухо. Он сидел, пил воду маленькими глотками и прислушивался к тишине по ту сторону стены. Он не понимал, чего именно ждет, пока над головой не раздался мелодичный голосок Мирантии.
— Лер? — позвала она через решетку.
— Я здесь, — он встал, кутаясь в ее бесценный подарок и невольно улыбаясь треснувшими губами.
Мирантия на миг опустила взгляд, затем посмотрела на него с тревогой и каким‑то другим, непонятным чувством. Ему стало еще теплее.
— Как вы пережили эту ночь?
— Пережил. Это главное.
Его гостья помолчала немного, потом протянула ему что‑то, завернутое в белую тряпицу.
— Это пирожки.
Его желудок отозвался на ее слова болезненным спазмом, благо хотя бы не заурчал, позоря своего хозяина.
— Вы так добры, лера Мирантия.
