Наверное, я попала на месяц пересоленной еды.
— А что же его скромность? — я отставила от себя тарелку с омерзительной кашей. — Ест то же, что и остальные?
Служанка захлопала глазами, явно почувствовав в моем вопросе подвох.
— А‑а‑а… э‑э‑э… — протянула она и поспешила ретироваться в свою комнату. — Приятного аппетита, лера. Пойду я. Грязную посуду оставьте под дверью. Отхожее место, если понадобится, этажом ниже, возле лестницы.
И вот ее уже и след простыл.
Хмыкнув, я взяла в руку половинку яйца. Уж его‑то сложно было чем‑то испортить. Так я думала, пока не попробовала. Яйцо оказалось щедро посыпано солью.
Неудивительно, что к кружке с чаем я тянулась уже с изрядной долей опаски, но в этот раз все обошлось. Напиток был вполне себе сносным: едва теплый, сильно разбавленный, с легким запахом мелиссы и яркой горчинкой.
Я сделала пару осторожных глотков и ощутила знакомые позывы, которые нельзя было игнорировать. Хорошо, что служанка упомянула, где искать отхожее место.
Вздохнув, я встала и направилась к двери. Очень не хотелось бродить ночью по незнакомой крепости, но выбора не было.
Под отдаленный грохот грозы я дошла до лестницы и уже начала спускаться по ступенькам, когда услышала это…
Шорох, похожий на возню. Звуки приглушенной борьбы. Голос. Мужской. Знакомый.
Эларион.
__
Альвар* — крупное рогатое животное с длинной, мягкой шерстью перламутрового оттенка. Его густой подшерсток сохраняет тепло даже в сильный холод, поэтому шерсть ценится выше большинства тканей. Альвары живут небольшими стадами и линяют всего раз в год, что делает их шерсть редкой и дорогой.
Глава 10. Эларион
Каторга. На ледяном острове. Одна только мысль о ней — и в кожу вгрызались иголки фантомного холода. Жалкий клочок суши посреди океана за полярным кругом — пустынный, продуваемый яростными ветрами, промерзший насквозь. Самых опасных заключенных свозили туда, чтобы добывать редкий камень, залегающий глубоко подо льдом.
Жили каторжники в огромном бараке с одной маленькой печкой, которая едва грела, но не давала замерзнуть насмерть. И все равно за время работы каждый второй лишался пальцев на руках и ногах: перчатки были тонкие, ботинки — хлипкие и не спасали от лютой стужи.
Кирки и кайла ломались, не выдерживая суровых условий. Люди ломались еще чаще — проваливались под лед, умирали от болезней, теряли конечности, сходили с ума.
Единственный способ сбежать из этой островной тюрьмы — вплавь преодолеть Великий Северный океан: тысячи километров воды, смешанной с ледяной крошкой.
Выбраться из монастыря будет проще. Особенно когда инквизиторы уедут, а он найдет способ стереть с запястья зачарованную метку.
— Хорошо, — сказал Эларион, наступая себе на горло. — Я приму постриг.
Бывшая жена поставила его в безвыходное положение.
Узкие, заплывшие жиром глаза настоятеля зажглись злорадным предвкушением.
— Разоблачите его! — воскликнул он, откровенно наслаждаясь своей победой.
Эларион грубо оттолкнул потянувшуюся к нему руку в алой перчатке.
— Не смейте прикасаться ко мне. Я сам переоденусь в монастырскую робу.
Его скромность хищно оскалился:
— Э-э нет, робу смирна надо заслужить. А до тех пор ты, бывший лорд-консорт, будешь ходить таким, каким явился на этот свет.
И по его знаку инквизиторы принялись срывать с Элариона одежду.
Он рычал и дергался, но недолго — вскоре магия безликих заставила его замереть на месте. Две пары рук быстро избавили строптивца от лишних вещей, и сырой монастырский воздух укусил холодом обнаженную кожу.
Плащ Элариона, его рубаха и штаны валялись на полу у ног ухмыляющегося настоятеля.
Как же это унизительно — стоять голым среди одетых людей.
Его скромность улыбнулся еще шире и дорогими кожаными туфлями наступил на сорванный плащ.
— В комнату испытаний его. Под замок.
Элариона схватили и потащили к двери, затем сверкающего срамом — по темным коридорам и лестницам. По дороге им встречались смирны. Они пялились, оборачивались, провожали его взглядами. Щеки горели от стыда. Этот позорный путь казался бесконечным, но вот перед лицом Элариона распахнулась тяжелая железная дверь, и его грубо втолкнули в тесную келью. Он рухнул на колени и локти, поднялся и бросился к выходу, но замок уже лязгнул, и раздались удаляющиеся шаги. Он остался один, в полумраке, голый, в промозглом холоде. Стылый каменный пол жег босые ступни. Ноздри забивал запах сырости.
В этой комнате он должен провести трое суток — без одежды, без постели, без еды. В молитвах и покаянии.
Эларион огляделся. В темноте угадывалось большое жестяное ведро — видимо, для оправления нужд. С крюка на стене свисала узловатая плеть, похожая на ту, что ему показывал ублюдок настоятель. Под самым потолком чернело крошечное окошко, откуда в камеру проникал скупой лунный свет, но в такую щель и голова бы не пролезла.
Эларион поежился от холода. Он провел здесь всего несколько минут, а его уже знобило. Спасая босые ступни, он переступал с ноги на ногу — стоял на одной, пока другую грел, потом менял их. О том, чтобы сесть на ледяной камень, не шло и речи — все мужское застудит, а лечить некому.
«Горячего бы чая сейчас», — подумал он, согревая дыханием озябшие пальцы и представляя, как кутается в шерстяной плед или хотя бы в свой плащ, оставшийся на полу чужого кабинета.
Он не знал, как выдержать три дня в этом кошмаре. Тут же нет даже жесткой лавки, прикрученной к стене. Даже охапки гнилой соломы, чтобы прилечь. Глухой каменный мешок. Лишь маленькое окошко в двери связывало узника с внешним миром.
Эларион рванул к нему, сжал в кулаках прутья решетки и выкрикнул:
— Мрази!
И тут же услышал знакомый голос:
— Лер Эларион?
Мирантия.
Глава 11. Мирантия
Я медленно, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице — и с коротким вздохом зажала ладонью рот.
Мимо меня проволокли лера Элариона. Он яростно сопротивлялся и был… полностью голым.
Я сперва даже не поверила глазам. Голый. Ни клочка одежды. Взгляд невольно скользнул по белым обнаженным рельефам, но я сразу же заставила себя отвернуться.
Не пялься. Не смотри ниже пояса. Поставь себя на его место: что бы ты почувствовала, если бы на тебя, нагую и беззащитную, кто-то глазел?
Но куда его тащат — да еще в таком виде?
Я решила осторожно проследить за инквизиторами — и вскоре увидела, как лера Элариона втолкнули в какую-то келью и с грохотом захлопнули за ним дверь.
Наверное, так выглядит ритуал очищения. Но что все-таки за дикая и нелепая традиция! Зачем раздевать будущего смирна?
Дождавшись, когда шаги безликих магов растают в глубине коридоров, я выскользнула из своего убежища и подбежала к нужной двери. В ней было маленькое зарешеченное окошко, и за железными прутьями маячило бледное разгневанное лицо.
— Мрази! — закричал узник.
В его голосе звенела такая свирепая ярость, что я на мгновение застыла, не решаясь выдать свое присутствие.
— Лер Эларион?
— Мирантия?
Мне было мучительно неловко от мысли, что там, за дверью, он стоит совершенно голый, и вместе с тем во мне кипело злое негодование: как эти нелюди могли так с ним поступить!
— Что вы здесь делаете, лера?
Его тонкие длинные пальцы со сбитыми костяшками сжимали прутья решетки. Пальцы музыканта, а не воина — хотя в бою эльфийскому генералу не было равных.
— Я услышала крики и увидела, как вас…
Слова замерли на губах. Эларион стиснул зубы. Похоже, мы оба подумали об одном и том же: я стала невольной свидетельницей его позора.
— Вам не место здесь, лера.
— И вам здесь не место, лер! — воскликнула я — и вдруг поняла, что в его камере ужасно холодно. Из маленького окошка в двери заметно дуло.
А он там совсем без одежды. И босой! Три дня в таких условиях ощутимо подорвут его здоровье.
Завтра утром мне придется уехать, но сегодня я еще могу хотя бы чем-то ему помочь. Однако сделать это необходимо так, чтобы не оскорбить его достоинство, ведь мужчины — редкие гордецы и не приемлют чужой жалости.
— Лер, вы не будете возражать, если я принесу вам горячего чая? Вам нужно согреться, чтобы пережить это испытание.
Светлые брови Элариона взлетели вверх. Его взгляд стал… странным. Точно так же он смотрел на меня в карете, когда я угостила его пирожками с курятиной, вымокнув ради этого под дождем.
— Не стоит утруждать себя, лера, — сказал он словно бы нехотя, но в глазах вспыхнуло чувство, очень похожее на жадность. Было видно, что в этой промозглой сырости ему отчаянно хочется выпить чего‑нибудь горячего.
— Нет, лер, не спорьте. Чай вам сейчас просто необходим. Я отправлюсь за ним немедленно, а вы… смотрите, никуда не уходите.
Я улыбнулась, добавив в свой тон немного игривости.
— Куда же я уйду, лера, — усмехнулся Эларион в ответ на эту маленькую шутку.
Его усталое, изможденное лицо будто прояснилось, а во взгляде отразилось предвкушение. Уже отворачиваясь, чтобы уйти, я заметила, что его зубы стучат от холода.
Бедняга. Надо поторопиться.
Не теряя времени, я быстро зашагала в сторону лестницы. Придется поднять служанку настоятеля на ноги и заставить поработать, несмотря на поздний час.
Сперва я посетила уборную, как и собиралась, затем решительно забарабанила в дверь комнаты, что располагалась прямо напротив моих покоев. Видимо, девица крепко спала, ибо стучать пришлось долго. Наконец раздались тихие шаркающие шаги, и на пороге возникла растрепанная служанка — кажется, ее звали Элла.
— Чего вам, лера? — она широко зевнула, прикрыв рот в последний момент, когда уже успела продемонстрировать мне все свои неидеальные зубы.
— Сира, сделайте мне горячего чая. Очень горячего, а не едва теплого. И добавьте две ложки сахара.
Леру Элариону как никогда нужны силы.
Служанка сонно заморгала:
— Сейчас, что ли?
— Да, сейчас. Думаю, его скромность объяснил вам, что желания высокородных гостей следует исполнять беспрекословно и сию же секунду.
Кажется, девица начала понимать, с кем разговаривает, и зашевелилась. Через минуту она уже вышла в коридор — одетая, кое‑как причесанная — и поспешила на кухню. Выглядела она при этом крайне недовольной и даже не пыталась скрывать своих чувств. Ее наглость просто поражала. Видимо, эта дурочка всерьез решила, что заимела влиятельного покровителя и, грея ему постель, обрела какие‑то привилегии.
Пока она готовила чай, я вспомнила, что ее кровать застилает прекрасный пушистый плед из шерсти альвара. Завернувшись в такой, Эларион ни за что не замерзнет даже самой холодной ночью. Не церемонясь, я свернула плед толстым валиком и прижала к груди.
— Что вы делаете, лера? — раздался позади голос, полный негодования. — Это моя вещь. Верните ее на место.
Рискуя уронить поднос с чашкой, девица потянулась к покрывалу, но я осадила ее самым жестким образом.
— Ваша вещь? Это роскошное покрывало, которое стоит не меньше тридцати золотых?
И голосом, и взглядом я постаралась указать нахалке ее место. Та совсем забыла, что перед ней королевская фрейлина.
— Откуда в комнате простой служанки взялся такой дорогой предмет? За какие заслуги вы его получили? А может, украли?
Сира Элла возмущенно вскинулась и поджала пухлые губы.
— Украла? Да как вы смеете! Это подарок. Мне его подарил его скро… кхм… один человек.
Она шумно дышала и буквально сверлила взглядом вожделенный плед в моих руках. В какой‑то момент мне даже показалось, что она бросится его отбирать, но, к счастью, остатки здравого смысла удержали ее на месте.
— Один человек? — задумчиво повторила я. — Мужчина? Что же вы сделали для него, если он так расщедрился?
Лицо служанки исказилось от злости, на миг потеряв всю свою мягкость и привлекательность.
— Это мое. Отдайте, — прошипела она, делая шаг вперед. Поднос в ее руках задрожал, и из чашки выплеснулось немного чая.
Да эта девица совсем потеряла страх! В королевском дворце за такое вопиющее неуважение к господам она давно заработала бы порку на городской площади. А эта дерзит и не боится. Вероятно, думает, что, раздвинув ноги перед его скромностью, стала неуязвимой.
Я вспомнила, как она глумилась над смирнами, вынужденными есть пересоленную пищу. Как хвалила своего садиста‑хозяина за изобретательность.
Нет уж, плед я ей не отдам. Элариону он в тысячу раз нужнее.
Я глубоко вздохнула, беря эмоции под контроль. Когда заговорила, в моем голосе звенела сталь и трещали заполярные льды.
