Забирая сверток с едой из ее рук, он вдруг ощутил почти неодолимое желание коснуться нежных изящных пальчиков. Разумеется, он удержался — подобное было бы грубым нарушением приличий. Хотя… Он ведь мог сделать это якобы случайно.
Эларион ощутил досаду, что не догадался об этом раньше, а следом — раздражение на самого себя. О чем он вообще думает? Лера Мирантия — двоюродная сестра его жены.
Бывшей жены. Он теперь свободен и не скован никакими обязательствами.
Внезапно его по голове ударила одна мысль. Эларион пристально посмотрел на свою прекрасную благодетельницу, но не решился озвучить то, что было у него на уме. Вместо этого он принялся за пирожки.
Нежное тесто таяло во рту, начинка растекалась по языку теплым мясным соком. Он ел и чувствовал невыразимую благодарность. Хотелось растянуть удовольствие, но длительный голод заставлял его откусывать крупные куски и глотать почти не разжевывая. К его сожалению, пирожки исчезли так быстро, что он не успел насладиться вкусом.
— Неужели смирнов балуют такими кушаньями? — спросил он, поправляя на плечах плед.
— Это со стола его скромности, — хихикнула Мирантия.
— Его скромность отнюдь не скромен в своих желаниях, — шутливо заметил Эларион. — Признайтесь, вы оставили его без завтрака?
Его гостья прикрыла рот ладонью. От ее глаз разбежались тонкие лучики морщин. Он смотрел на нее и мысленно подбирал слова для своей сомнительной просьбы.
— Боюсь, ему было очень горько лишиться такого лакомства. Его взгляд буквально кричал о боли. — Мирантия коротко, беззвучно рассмеялась, став в этот момент особенно хорошенькой.
— Тогда эти пирожки мне особенно милы, — ответил Эларион, а после небольшой паузы добавил, став предельно серьезным: — Лера Мирантия, вы не откажете мне в одной услуге?
Красавица подняла на него глаза. Она уловила перемену в его голосе, и по ее лицу скользнула легкая тень тревоги.
— Услугу? Что‑то случилось? Вы заболели? Плохо себя чувствуете? Хотите, чтобы я нашла вам лекарств?
Эларион сглотнул. Он вдруг показался себе дерзким. Мирантия и без того была к нему, изгнаннику, необычайно добра: принесла чай, еду, плед. Имеет ли он право просить ее о большем? Тем более… о таком. Не слишком ли это нагло с его стороны?
Он отвел взгляд, собираясь с духом.
Она может оскорбиться, решить, что он злоупотребляет ее вниманием и переходит границы. И будет права.
Эларион поймал себя на мысли, что не хочет разрушить то хорошее впечатление, которое, возможно, успел произвести.
И все же он не мог не спросить. Идея, вспыхнувшая внезапной искрой, полностью завладела его разумом.
— Лера Мирантия… — начал он хриплым голосом.
Мирантия подалась ближе к решетке, и тонкий аромат ее духов — едва уловимый, почти призрачный — коснулся его, заставив сердце забиться быстрее.
— Что вам нужно, лер Эларион? — выдохнула она с беспокойством, обхватывая холодные прутья. — Скажите.
— Боюсь, вам не понравится моя просьба.
— И все равно говорите.
Он набрал полную грудь воздуха и…
Глава 15. Мирантия
Он сказал, что его просьба мне не понравится, и в его глазах было что‑то такое… дрожащее в самой глубине. У меня перехватило дыхание.
Не знаю почему, но я решила, что Эларион хочет попросить о чем‑то личном, выходящем за границы дозволенного. О том, что могло показаться мне непристойным или оскорбительным. Например, подержать меня за руку или даже… поцеловать.
От этой мысли сердце забилось чаще. Исчезли все звуки, кроме одного — бешеного гула крови в ушах. Я видела, как мой собеседник собирается с духом и с нетерпением ждала, когда он заговорит.
Эларион вжался лицом в прутья решетки, почти касаясь подбородком моих пальцев на холодном металле. Огонек, который я заметила в глубине его глаз, вспыхнул ярче.
— Мирантия…
— Да?
Я замерла в предвкушении.
— Не могли бы вы…
— Да? — я подалась ближе, чуть запрокинув голову, чтобы ему было удобнее… меня…
— Принесите мне перо и чернила.
Смысл его слов не сразу проник сквозь туман моих эмоций.
А потом я почувствовала себя дурочкой и торопливо отстранилась от двери, пряча взгляд. Щекам стало горячо, а в груди, наоборот, холодно.
— Зачем вам перо и чернила, лер? — голос прозвучал суше, чем обычно, и я ощутила досаду еще и из‑за этого.
Лер Эларион колебался.
— А знаете что? Забудьте, — пробормотал он, тоже отходя от решетки. Смущенная улыбка мелькнула на его искусанных губах, но глаз не тронула. — Простите, что докучаю вам, лера Мирантия.
Я почувствовала, что в этот момент мы отдалились друг от друга — не только физически, а так, словно Эларион решил воздвигнуть между нами невидимую стену. Наверное, он уловил в моем тоне холодные нотки.
— Нет, вы вовсе не докучаете мне, — я снова прильнула к окошку, всем сердцем желая, чтобы и он тоже подошел ближе. — И я добуду вам перо и чернила. Надо найти комнату, где смирны переписывают книги и ведут летопись. Там будет все необходимое. Просто мне любопытно, зачем вам эти вещи. Вы задумали вести дневник или хотите… написать кому‑то письмо?
Эларион долго молчал, словно не решаясь раскрыть мне свои намерения. Затем будто щелкнула тетива лука — он рванул к двери, прижался к прутьям решетки и пылко зашептал:
— Да, письмо. Вы угадали, лера Мирантия. Совершенно верно. Я хочу написать письмо и передать его через вас. Вы же сегодня покидаете монастырь…
Я собралась было сказать, что проливные дожди задержали мой отъезд, но не смогла вставить ни слова в его быструю, сбивчивую речь.
— …возвращаетесь домой. Это моя последняя возможность объясниться с Валестой. Я хочу — нет, я обязан! — написать ей письмо и еще раз рассказать, как все было на самом деле. Она должна знать, что меня подставили.
От его наивной веры в жену у меня защемило сердце, и к горлу подступил колючий ком. Бедняга так благороден, что до последнего не видит гниль в чужой душе. Но нельзя, чтобы он и дальше оставался в этом слепом заблуждении.
Я закусила губу, не представляя, как открыть ему правду.
А Эларион тем временем продолжал, и надежда в его глазах разгоралась все ярче:
— Ее, должно быть, ослепила ревность из‑за моей якобы измены. Такое случается: сильные чувства затмевают разум. Но затмение проходит, и здравый смысл возвращается. Уверен, так вышло и с ней. В тот момент ее переполняла злость и желание отомстить за предательство, поэтому она не желала меня слушать.
Я покачала головой. О боги, как отчаянно он цепляется за образ жены, который сам же и придумал! И каким тяжелым, мучительным обещает стать его прозрение! Мне не хотелось быть той, кто нанесет ему этот сокрушительный удар.
Похоже, Эларион неверно понял выражение моего лица, потому что произнес:
— Понимаю, что прошу о многом. Поначалу Валеста может рассердиться на вас за это письмо — за то, что вы согласились передать послание от изгнанника, хотя должны были всего лишь сопроводить меня до монастыря. Но потом… потом она будет вам благодарна, ведь вы помогли справедливости восторжествовать.
Он так на меня смотрел… с такой горячей мольбой.
Я отвела взгляд.
— Ее величество порвет ваше письмо.
— Или нет! — пылко возразил Эларион, схватившись за решетку.
«А если и нет, то будет смеяться, читая его», — добавила я мысленно и почти услышала, как королева хохочет, хрустя почтовой бумагой: звуки, которые издает ее горло, мерзкие, злобные, глумливые.
— Пожалуйста, Мирантия, это мой единственный шанс.
Ну почему, почему именно я должна стать палачом его надежды? Но если промолчать сейчас, он так и будет жить в плену опасных иллюзий.
— Лер Эларион, — мой голос дрогнул. Под тяжестью чужого взгляда я трусливо изучала монастырский пол. — И без ваших писем ее величество прекрасно знает, что вы невиновны. Ей не нужно ничего доказывать. Она знает. Эта девушка… сира Антония… служанка, что опорочила ваше честное имя. Она оклеветала вас по указу королевы Валесты. Ваша жена заплатила ей за эту ложь. Слышите?
Я набралась смелости и вскинула на него глаза.
— Вы здесь потому, что так пожелала ваша жена.
Глава 16. Мирантия
На несколько секунд Эларион застыл в ступоре. Он просто смотрел на меня через окошко в двери и моргал. Затем край его рта нервно дернулся.
— Что? — переспросил узник. — Не понимаю.
Какая‑то часть меня уже начинала жалеть о том, что я не смолчала. Решиться на это признание было тяжело, а теперь мне предстояло повторить свои слова еще раз. О боги, дайте мне сил!
— Все, что с вами случилось, подстроила ваша супруга. Писать ей бесполезно. Она предала вас.
Мой собеседник снова захлопал длинными светлыми ресницами, а я поежилась от зябкой тревоги: если королева каким‑то образом прознает о нашем разговоре, все для меня закончится весьма печально.
— Предала? — прошептал Эларион сдавленным голосом, а после громко воскликнул: — Но почему?
Я обреченно вздохнула. Неужели и этот мучительный груз ляжет на мои плечи — пытка объяснениями? Против собственной воли я вонзила в него правду, как острый нож, а теперь меня вынуждают медленно проворачивать этот нож в ране. Но я не хочу! Причинять ему боль — невыносимо.
И все же, вопреки своим мыслям, я тихо сказала:
— Ее величество пожелала отлучить вас от двора, но развод был для нее неприемлем, поэтому… — Я запнулась и закончила едва слышно: — Поэтому она выбрала такой… метод.
На какое‑то время повисло тягостное молчание. Выдержать его было столь же тяжело, как и взгляд Элариона. Пока он переваривал мои ужасные откровения, я смотрела себе под ноги и в бессилии сжимала кулаки.
— Я не понимаю, — наконец выдохнул он после долгой паузы. Вид у него был растерянный, даже оглушенный, как у человека, внезапно потерявшего почву под ногами. — Зачем ей было отлучать меня от двора?
Мне захотелось застонать от досады. Лучше бы он злился, негодовал, проклинал лживую предательницу — только бы не вытягивал из меня эти мучительные подробности.
— Не знаю, почему она так с вами поступила.
Как я могла признаться, что жена избавилась от него лишь потому, что завела себе любовника? У меня язык не поворачивался сказать ему такое.
— У нас же был нормальный брак, — пробормотал Эларион, начиная ходить по камере. — Не идеальный, но…
Я на секунду прикрыла веки.
— А может… — он вдруг рванул ко мне и вжался лицом в прутья решетки. — А может, вы ошиблись, лера Мирантия? Может, вас ввели в заблуждение? Кто‑то оговорил Валесту, а на самом деле… Лер Альбер из Дома Разящего клинка всегда завидовал моим боевым подвигам. А лер Тарм из Дома Чайной розы презирает представителей других рас. Любой из них…
— Она сказала мне об этом сама, — я вскинула ладонь, обрывая бешеный поток его слов. — Ее величество королева Валеста сама поделилась со мной своим коварным замыслом. Сказала, что хочет погубить вас, чтобы освободиться от оков навязанного брака. Она говорила прямо, открыто, без тени двусмысленности. Ее нельзя было понять превратно.
Все это я выпалила на одном дыхании, а закончив, обнаружила, что едва могу перевести дух, как после долгого бега в корсете.
Тишина после моей сбивчивой речи воцарилась оглушительная. Мне было страшно поднять глаза на Элариона, поэтому я разглядывала свои руки и слушала шум дождя. Время от времени раздавался раскат грома — порой так близко, что казалось, будто рушится крыша над моей головой.
Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Эларион заговорил.
— Вы уверены, что поняли ее правильно? — его голос прозвучал глухо и абсолютно бесцветно. Голос незнакомца. Голос покойника.
Я все‑таки заставила себя посмотреть на него — и поняла, что напрасно боялась встретиться с ним глазами: взгляд Элариона был устремлен сквозь меня, в пустоту, в глубь собственных мыслей.
— Да. Уверена.
Он кивнул. И отвернулся от меня. На один короткий миг его спина сгорбилась, но он тут же расправил плечи.
— Не могли бы вы оставить меня, лера Мирантия? Я хочу побыть один.
Его холодный тон болезненно резанул по ушам.
Глава 17. Мирантия
Смотреть в его молчаливую спину было почти физически больно, но я почему-то не могла отойти от дверного окошка — ноги словно приросли к полу. И все же следовало взять себя в руки и удалиться, как меня и просили. Навязывать Элариону свое общество я не собиралась.
— До свидания, лер. Оставляю вас в ваших мыслях.
Он не ответил.
Мне пришлось буквально заставить себя отступить от двери. Первый шаг дался тяжелее всего, но каждый следующий, уводящий меня от камеры узника, становился легче.
Один, два, три, четыре — я считала собственные вдохи.
Когда впереди показались очертания лестницы, за спиной раздался металлический грохот, будто Эларион что-то со всей силы швырнул в стену своей кельи.
Вздрогнув, я обернулась и несколько секунд прислушивалась к дребезжащему эху. Звук не повторился. Тогда я собралась продолжить путь, но влетела лицом в мужскую грудь, обтянутую черной мантией. На плечи мне легли руки в алых перчатках.
— Что вы здесь делаете, лера? Разве вам позволено свободно гулять по монастырю?
