— Это значит, что вы несчастливы в браке. Что кольцо жмёт. Что вы хотите его снять, но боитесь.
— Вы не психолог.
— Не надо быть психологом, чтобы видеть очевидное. Надо просто смотреть. А я смотрю. На вас.
Последние слова он произнёс иначе. Тише. Глубже. Так, что у меня что-то оборвалось внутри.
Он смотрит на меня. Боже, он смотрит на меня так, будто хочет...
Нет. Не думай. Не смей думать. Осужденные все хотят. Это обычный мужской голод.
— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь, — мой голос звучал хрипло, чужо.
— А для чего?
— Чтобы обсуждать вашу.
— У меня нет личной жизни. Я в клетке. — Пауза. Его глаза сузились. — Как и вы.
Я открыла рот — и закрыла. Слова застряли в горле.
Как и вы.
Он сказал это так просто, так буднично — будто констатировал очевидное. Небо серое. Стены бетонные цвета серой погоды ноября. Вы в клетке. Как и я.
— Это некорректное сравнение.
— Почему? Потому что ваша клетка — с евроремонтом и ипотекой? Потому что на вас нет наручников?
Он поднял руки — цепь звякнула.
— Наручники бывают разные, Марина Андреевна. Не все видны глазу. Но все оставляют следы.
Тишина.
Я смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, и это бесило больше всего.
Моя клетка — Игорь. Его презрение. Его «пустоцвет». Его холодная спина в постели, его любовницы, его ежедневное, методичное унижение.
Я ношу эти наручники десять лет. И да — они не видны глазу. Но следы остались. Глубокие, уродливые, незаживающие.
-- Почему вы заговорили о следах...Это метафора как я понимаю. Вы ведь говорите о себе?
Он отвёл взгляд. Уставился в стену — как вчера. Но я уже понимала: это не безразличие. Это защита. Стена, за которой он прячет что-то такое, от чего сам задыхается.
Что с тобой случилось, Максим Князев? Кто тебя сломал?
— Расскажите мне.
— О чём?
— О следах.
Пауза. Долгая, тягучая.
— Вы странная, Марина Андреевна.
— Почему?
— Потому что не сбежали. Обычно после первого сеанса люди не возвращаются. Им хватает.
— Я не обычные люди.
— Вижу.
Его взгляд снова скользнул по мне — но теперь иначе. Не оценивающе. Почти... нежно? Нет, бред. Мне показалось.
— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу вам кое-что. Но не сегодня.
— Почему?
— Потому что вы ещё не готовы.
— Я психолог. Я работала с серийными убийцами. С маньяками. С...
— И всё равно не готовы.
Он подался вперёд — резко, быстро. Цепь натянулась до предела. Его лицо оказалось близко — так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. Видела каждую ресницу, каждый шрам, каждую тень.
— Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — голос — низкий, хриплый, обволакивающий. Голос, от которого подгибались колени.
Я не могла ответить. Не могла пошевелиться.
— Красивую женщину, которая забыла, что она красивая. Забыла как ласкали ее грудь, как сжимали соски, как трахали ее пальцами и языком...
Пауза. Удар сердца. Божеее, пока он говорил кажется внутри скручивался узел, низ живота потянуло и между ног выделилась влага.
— Перестаньте это мне говорить сейчас же!
Ещё один удар.
— Не то что? Что вы мне сделаете? Сбежите? Может быть мне именно это и нужно, чтобы вы сбежали, как маленькая испуганная сучка.
У меня перехватило дыхание. В глазах защипало — господи, только не плакать, только не сейчас.
— Вы... — мой голос сорвался, — вы не имеете права...
— Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Убийца. Зверь в клетке. И мне плевать на ваши замки.
Он откинулся обратно. Маска вернулась — ледяная, непроницаемая.
— На сегодня хватит. Я устал.
Я моргнула. Посмотрела на часы — двадцать три минуты.
— Но мы только начали...
— И закончили. Позовите конвой.
— Максим...
— Позовите, — повторил он жёстче. — Или мне самому крикнуть?
Я встала. Ноги держали плохо — будто ватные. Подошла к двери. Взялась за ручку.
— Марина Андреевна.
Обернулась.
Он смотрел на меня — и в его глазах снова было это. Тёмное. Опасное. Затягивающее.
— Завтра наденьте то платье. Серое. Которое было на вас вчера.
Кровь бросилась в лицо. Я выскочила в коридор.
Захлопнула дверь.
Прислонилась к стене — и поняла, что задыхаюсь. Сердце грохотало так, что наверняка было слышно на весь корпус.
Руки тряслись.
А между ног — господи, стыдно признаться даже себе — пульсировало что-то горячее, требовательное, забытое. Что ты со мной делаешь, Максим Князев?
Что, чёрт возьми, ты со мной делаешь?
Я курила на парковке, прислонившись к машине. Руки всё ещё дрожали. Сигарета прыгала между пальцами.
Он меня сломал. За двадцать минут — разрушил всё, что я выстраивала годами. Стены, защиты, маски. Посмотрел своими ледяными глазами — и увидел. Всё увидел. Всё, что я прятала.
***
Вечером Игорь пришёл поздно. Пахло чужими духами — сладкими, приторными. Я уже знала этот запах.
— Ужинать будешь?
— Нет. Поел.
С ней. Поел с ней. Или не только поел.
Раньше это болело. Теперь — пустота.
Но сегодня что-то было иначе.
Я смотрела на Игоря — на его дорогой костюм, на его холодное лицо — и думала о другом мужчине. В тюремной робе. С наручниками на запястьях. С усмешкой хищника и глазами, в которых тонешь.
«Вы в клетке. Как и я».
Да.
Но, может быть, впервые за десять лет — я хочу выбраться. Игорь ушёл в кабинет. Я достала вино. Выпила бокал. Потом второй. Потом пошла в спальню.
Открыла шкаф. Серое платье висело на вешалке. Строгое, чуть ниже колена. Ничего особенного.
Я провела пальцами по ткани.
Глава 4
Марина
Я надела платье.
Стояла перед зеркалом в шесть утра и ненавидела себя за это. За то, что послушалась. За то, что всю ночь думала о его словах. За то, что сейчас кручусь перед зеркалом, как девочка перед первым свиданием.
Тебе тридцать пять, Марина. Ты замужем. Он — заключённый. Ему двадцать один год, господи боже. Он годится тебе в младшие братья.
Но платье всё равно надела.
Серая ткань скользила по телу, как прохладная вода. Обнимала талию, подчёркивала бёдра. Ничего вызывающего — и всё равно в нём я чувствовала себя другой. Не женой Игоря. Не психологом. Женщиной.
Той, которую он видит.
Той, которую он хочет видеть.
Дорога до колонии показалась бесконечной. Я вцепилась в руль, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы были ледяными, а внутри — там, где-то под рёбрами — разгорался пожар. Предвкушение. Страх. Что-то третье, чему я боялась дать название.
Кабинет. Стол. Стул. Зарешечённое окно с видом на серый плац. Я разложила бумаги, включила диктофон. Руки дрожали так, что пришлось сцепить пальцы в замок.
Без пяти девять.
Шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные.
Моё сердце остановилось — и рвануло с места, как бешеное.
Дверь открылась.
Он вошёл — и я забыла, как дышать.
Каждый раз — как в первый. Каждый раз он бьёт под дых одним своим присутствием.
