Я вскинула на него глаза.
Ошибка.
Он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Будто знал все мои мысли — в том числе те, в которых я не призналась бы даже себе. В его взгляде было что-то тёмное, опасное, от чего по коже бежали мурашки. Я не знаю...точнее, ни хрена. Я все знаю. Я чувствую его зверскую енергию и испытываю самое примитивное сексуальное возбуждение. И я, как психолог, не могу найти этому объяснение.
— Я не понимаю вопроса.
— Понимаете, — он откинулся на спинку стула, насколько позволяли наручники. — Вы пришли сюда не ради работы. Не ради отчётов и галочек в бумажках. Вы пришли за чем-то другим.
— За чем же?
— Вот это мне и интересно.
Тишина.
Я держала его взгляд — и чувствовала, как горят щёки, как опять пересыхает во рту, как сердце колотится в рёбра с такой силой, будто хочет выпрыгнуть наружу.
Кто здесь психолог? Кто кого анализирует?
— Мы здесь, чтобы говорить о вас, — сказала я наконец. — Не обо мне.
— Почему?
— Потому что так устроена терапия.
— Терапия, — он усмехнулся. По-настоящему, одним уголком рта, и это было... разрушительно. Его лицо, и без того красивое до неприличия, стало почти невыносимым. — Это не терапия, Марина Андреевна. Это допрос. Только вы притворяетесь, что вам не всё равно.
— Мне не всё равно.
— Да?
Он подался вперёд. Насколько мог — цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись под серой тканью робы.
— Тогда почему ваш пульс так участился? Вот здесь, — он кивнул на мою шею. — Жилка бьётся. Быстро-быстро. Как у кролика.
Я инстинктивно подняла руку к горлу.
И тут же опустила, поняв, что выдала себя.
Его усмешка стала шире.
— Я вас пугаю?
— Нет.
— Врёте.
— Не вру.
— Врёте, — повторил он мягко, почти ласково. И от этой ласки захотелось бежать. — Но это нормально. Все врут. Вы, я, ваш муж...
Я вздрогнула.
— При чём здесь мой муж?
— Кольцо, — он снова кивнул, на этот раз — на мою руку. — Обручальное. Золотое. Дорогое, наверное. Но вы его крутите. Постоянно. Знаете, что это значит?
Я посмотрела на свои пальцы. Действительно — крутила кольцо, сама того не замечая.
— Это значит, что вы несчастливы в браке. Что кольцо жмёт. Что вы хотите его снять, но боитесь.
— Вы не психолог.
— Не надо быть психологом, чтобы видеть очевидное. Надо просто смотреть. А я смотрю. На вас.
Последние слова он произнёс иначе. Тише. Глубже. Так, что у меня что-то оборвалось внутри.
Он смотрит на меня. Боже, он смотрит на меня так, будто хочет...
Нет. Не думай. Не смей думать. Осужденные все хотят. Это обычный мужской голод.
— Мы здесь не для того, чтобы обсуждать мою личную жизнь, — мой голос звучал хрипло, чужо.
— А для чего?
— Чтобы обсуждать вашу.
— У меня нет личной жизни. Я в клетке. — Пауза. Его глаза сузились. — Как и вы.
Я открыла рот — и закрыла. Слова застряли в горле.
Как и вы.
Он сказал это так просто, так буднично — будто констатировал очевидное. Небо серое. Стены бетонные цвета серой погоды ноября. Вы в клетке. Как и я.
— Это некорректное сравнение.
— Почему? Потому что ваша клетка — с евроремонтом и ипотекой? Потому что на вас нет наручников?
Он поднял руки — цепь звякнула.
— Наручники бывают разные, Марина Андреевна. Не все видны глазу. Но все оставляют следы.
Тишина.
Я смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Он был прав. Чёрт возьми, он был прав, и это бесило больше всего.
Моя клетка — Игорь. Его презрение. Его «пустоцвет». Его холодная спина в постели, его любовницы, его ежедневное, методичное унижение.
Я ношу эти наручники десять лет. И да — они не видны глазу. Но следы остались. Глубокие, уродливые, незаживающие.
-- Почему вы заговорили о следах...Это метафора как я понимаю. Вы ведь говорите о себе?
Он отвёл взгляд. Уставился в стену — как вчера. Но я уже понимала: это не безразличие. Это защита. Стена, за которой он прячет что-то такое, от чего сам задыхается.
Что с тобой случилось, Максим Князев? Кто тебя сломал?
— Расскажите мне.
— О чём?
— О следах.
Пауза. Долгая, тягучая.
— Вы странная, Марина Андреевна.
— Почему?
— Потому что не сбежали. Обычно после первого сеанса люди не возвращаются. Им хватает.
— Я не обычные люди.
— Вижу.
Его взгляд снова скользнул по мне — но теперь иначе. Не оценивающе. Почти... нежно? Нет, бред. Мне показалось.
— Хорошо, — сказал он. — Я расскажу вам кое-что. Но не сегодня.
— Почему?
— Потому что вы ещё не готовы.
— Я психолог. Я работала с серийными убийцами. С маньяками. С...
— И всё равно не готовы.
Он подался вперёд — резко, быстро. Цепь натянулась до предела. Его лицо оказалось близко — так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. Видела каждую ресницу, каждый шрам, каждую тень.
— Знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — голос — низкий, хриплый, обволакивающий. Голос, от которого подгибались колени.
Я не могла ответить. Не могла пошевелиться.
— Красивую женщину, которая забыла, что она красивая. Забыла как ласкали ее грудь, как сжимали соски, как трахали ее пальцами и языком...
Пауза. Удар сердца. Божеее, пока он говорил кажется внутри скручивался узел, низ живота потянуло и между ног выделилась влага.
— Перестаньте это мне говорить сейчас же!
Ещё один удар.
— Не то что? Что вы мне сделаете? Сбежите? Может быть мне именно это и нужно, чтобы вы сбежали, как маленькая испуганная сучка.
У меня перехватило дыхание. В глазах защипало — господи, только не плакать, только не сейчас.
— Вы... — мой голос сорвался, — вы не имеете права...
— Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Убийца. Зверь в клетке. И мне плевать на ваши замки.
Он откинулся обратно. Маска вернулась — ледяная, непроницаемая.
— На сегодня хватит. Я устал.
Я моргнула. Посмотрела на часы — двадцать три минуты.
— Но мы только начали...
— И закончили. Позовите конвой.
— Максим...
— Позовите, — повторил он жёстче. — Или мне самому крикнуть?
Я встала. Ноги держали плохо — будто ватные. Подошла к двери. Взялась за ручку.
— Марина Андреевна.
Обернулась.
Он смотрел на меня — и в его глазах снова было это. Тёмное. Опасное. Затягивающее.
— Завтра наденьте то платье. Серое. Которое было на вас вчера.
Кровь бросилась в лицо. Я выскочила в коридор.
Захлопнула дверь.
Прислонилась к стене — и поняла, что задыхаюсь. Сердце грохотало так, что наверняка было слышно на весь корпус.
Руки тряслись.
А между ног — господи, стыдно признаться даже себе — пульсировало что-то горячее, требовательное, забытое. Что ты со мной делаешь, Максим Князев?
Что, чёрт возьми, ты со мной делаешь?
Я курила на парковке, прислонившись к машине. Руки всё ещё дрожали. Сигарета прыгала между пальцами.
Он меня сломал. За двадцать минут — разрушил всё, что я выстраивала годами. Стены, защиты, маски. Посмотрел своими ледяными глазами — и увидел. Всё увидел. Всё, что я прятала.
