***
Вечером Игорь пришёл поздно. Пахло чужими духами — сладкими, приторными. Я уже знала этот запах.
— Ужинать будешь?
— Нет. Поел.
С ней. Поел с ней. Или не только поел.
Раньше это болело. Теперь — пустота.
Но сегодня что-то было иначе.
Я смотрела на Игоря — на его дорогой костюм, на его холодное лицо — и думала о другом мужчине. В тюремной робе. С наручниками на запястьях. С усмешкой хищника и глазами, в которых тонешь.
«Вы в клетке. Как и я».
Да.
Но, может быть, впервые за десять лет — я хочу выбраться. Игорь ушёл в кабинет. Я достала вино. Выпила бокал. Потом второй. Потом пошла в спальню.
Открыла шкаф. Серое платье висело на вешалке. Строгое, чуть ниже колена. Ничего особенного.
Я провела пальцами по ткани.
Глава 4
Марина
Я надела платье.
Стояла перед зеркалом в шесть утра и ненавидела себя за это. За то, что послушалась. За то, что всю ночь думала о его словах. За то, что сейчас кручусь перед зеркалом, как девочка перед первым свиданием.
Тебе тридцать пять, Марина. Ты замужем. Он — заключённый. Ему двадцать один год, господи боже. Он годится тебе в младшие братья.
Но платье всё равно надела.
Серая ткань скользила по телу, как прохладная вода. Обнимала талию, подчёркивала бёдра. Ничего вызывающего — и всё равно в нём я чувствовала себя другой. Не женой Игоря. Не психологом. Женщиной.
Той, которую он видит.
Той, которую он хочет видеть.
Дорога до колонии показалась бесконечной. Я вцепилась в руль, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы были ледяными, а внутри — там, где-то под рёбрами — разгорался пожар. Предвкушение. Страх. Что-то третье, чему я боялась дать название.
Кабинет. Стол. Стул. Зарешечённое окно с видом на серый плац. Я разложила бумаги, включила диктофон. Руки дрожали так, что пришлось сцепить пальцы в замок.
Без пяти девять.
Шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные.
Моё сердце остановилось — и рвануло с места, как бешеное.
Дверь открылась.
Он вошёл — и я забыла, как дышать.
Каждый раз — как в первый. Каждый раз он бьёт под дых одним своим присутствием.
Он вошёл — и заполнил собой всё пространство. Не физически. Как-то иначе. Будто воздух сгустился вокруг него, будто свет потускнел, оставив только его — в центре, в фокусе, единственное, на что можно смотреть.
Охранники рядом с ним казались мелкими, незначительными. Он двигался иначе, чем они — текуче, хищно, как зверь, который знает каждый мускул своего тела. Тюремная роба — мешковатая, бесформенная — на нём смотрелась почти неприлично. Ткань натягивалась на широких плечах, обрисовывала рельеф груди, когда он дышал.
А он дышал глубоко, медленно. Будто наслаждался воздухом. Будто наслаждался моментом.
Его лицо... Господи, это лицо.
Двадцать один год — но ничего мальчишеского. Скулы — острые, будто вырезанные из камня. Челюсть — тяжёлая, квадратная, с тёмной щетиной, которая делала его старше. Губы — чувственные, чуть припухшие, с изломом в углу, который намекал на усмешку даже когда он не улыбался. Нос — прямой, с едва заметной горбинкой, будто когда-то был сломан. Шрам над левой бровью — тонкий, белёсый на загорелой коже.
И глаза.
Светлые. Прозрачные. Цвета зимнего неба над замёрзшей рекой.
Глаза, в которых можно утонуть.
Чёрный омут, затянутый тонким льдом. Ступишь — провалишься. Провалишься — не выберешься.
Он сел на стул. Позволил приковать себя к столу — лениво, снисходительно, будто делал одолжение. Мышцы на предплечьях перекатились под кожей, когда он положил руки на столешницу. Руки — большие, с широкими ладонями и длинными пальцами. Костяшки — сбитые, со следами старых шрамов. Руки, которые убивали.
Руки, о которых я думала всю ночь.
Охранники вышли. Дверь закрылась.
Мы одни.
И только тогда он поднял глаза.
На меня.
Медленно. С ног. Выше. Ещё выше. Колени. Бёдра. Талия. Грудь — он задержался там на секунду дольше, и я почувствовала, как твердеют соски под тканью платья. Шея. Губы. Глаза.
— Умница.
Одно слово.
Он произнёс его низко, глубоко, так что вибрация прошла по моему позвоночнику, как волна. Голос у него был... невозможный. Хриплый, бархатный, с ленивыми интонациями человека, который знает, что его будут слушать. Голос, от которого хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.
Я почувствовала, как жар разливается по телу. Щёки горели. Шея горела. Грудь под платьем горела.
— Доброе утро, — выдавила я.
— Для меня — определённо.
Он откинулся на спинке стула, насколько позволяла цепь. Развёл колени — широко, по-хозяйски. Поза была почти неприличной. Поза мужчины, который точно знает, как он выглядит. И знает, что я смотрю.
Я смотрела.
На его бёдра под серой тканью. На то, как роба натянулась в паху. На плоский живот, который угадывался под мешковатой курткой.
Двадцать один год. Молодой жеребец в самом расцвете. Тело, созданное для того, чтобы его хотели.
Я оторвала взгляд — с усилием, будто отдирала приклеенный.
— Давайте начнём сеанс.
— Давайте, — он улыбнулся. Одними губами, но этого хватило, чтобы у меня подогнулись колени. — Только вы сначала выдохните. А то упадёте в обморок.
Я поняла, что задерживаю дыхание. Выдохнула. Вдохнула. Попыталась взять себя в руки.
— Расскажите мне о...
— О чём? — он перебил. — О детстве? О травмах? О том, почему я такой плохой мальчик?
«Плохой мальчик».
Он произнёс это иначе. Ниже. Интимнее. Так, будто мы были одни в спальне, а не в кабинете колонии.
У меня пересохло во рту. Я потянулась к бутылке с водой на столе — и увидела, как он следит за моим движением. За тем, как я подношу бутылку к губам. Как глотаю. Как капля воды скатывается по подбородку.
Я вытерла её тыльной стороной ладони.
Он облизнул губы.
Медленно. Демонстративно.
Жар между ног стал почти болезненным.
— Я задаю вопросы, — сказала я, ненавидя себя за то, как дрожит голос. — Вы отвечаете.
— А если я хочу сам задавать вопросы?
— Это не по правилам.
— Мне плевать на правила, Марина Андреевна.
Моё имя в его устах звучало как непристойность. Он растягивал гласные, смаковал согласные, будто пробовал на вкус.
Мариииина Андреееевна.
Я сжала бёдра под столом. Незаметно — или так мне казалось.
— Хорошо. Какой вопрос?
— Вы красили губы сегодня?
— Что?
— Губы. — Он смотрел на мой рот. В упор. Не скрываясь. — Вчера они были бледнее. Сегодня — розовые. Спелые. Так и хочется надкусить.
Надкусить.
Мои губы.
Он хочет надкусить мои губы.
Низ живота свело судорогой. Я почувствовала, как намокает бельё.
— Это не имеет отношения к работе.
— К чёрту работу. — Он подался вперёд. Цепь звякнула, натянулась. Его лицо приблизилось — я видела каждую ресницу, каждую тень, каждый блик в светлых глазах. — Мне интересна только вы. Как вы оделись. Как накрасились. Как сидите — сжав колени так туго, будто боитесь, что я увижу, какая вы мокрая.
Земля ушла из-под ног.
Он знал. Он, чёрт возьми, знал. Сволочь, наглый самоуверенный сопляк!
— Я не... — начала я.
— Не врите. — Его голос стал мягче. Опаснее. — Тело не умеет врать, Марина Андреевна. Вот здесь, — он кивнул на мою шею, — пульс. Бьётся так, будто вы пробежали марафон. Вот здесь, — его взгляд скользнул ниже, к груди, — соски. Твёрдые под тканью. Я вижу. И вот здесь...
Он не закончил. Просто посмотрел мне в глаза — и улыбнулся.
Я хотела провалиться сквозь землю.
— Это переход границ, — прошептала я. - сейчсас же прекратите эту идиотскую игру. Это... это не имеет отношения...
— Я вижу, — сказал он мягко. — Всё вижу. Как вы дышите — чаще, чем обычно. Как кусаете губу — вот сейчас, прямо сейчас. Как сжимаете ручку в пальцах — так, будто она может вас спасти.
Я разжала пальцы. Ручка упала на стол.
— Не может, — добавил он. — Ничто не может.
— Вы пытаетесь меня запугать?
— Нет. — Он наклонился вперёд. Цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись. — Я пытаюсь вам понравиться.
