Он вошёл — и заполнил собой всё пространство. Не физически. Как-то иначе. Будто воздух сгустился вокруг него, будто свет потускнел, оставив только его — в центре, в фокусе, единственное, на что можно смотреть.
Охранники рядом с ним казались мелкими, незначительными. Он двигался иначе, чем они — текуче, хищно, как зверь, который знает каждый мускул своего тела. Тюремная роба — мешковатая, бесформенная — на нём смотрелась почти неприлично. Ткань натягивалась на широких плечах, обрисовывала рельеф груди, когда он дышал.
А он дышал глубоко, медленно. Будто наслаждался воздухом. Будто наслаждался моментом.
Его лицо... Господи, это лицо.
Двадцать один год — но ничего мальчишеского. Скулы — острые, будто вырезанные из камня. Челюсть — тяжёлая, квадратная, с тёмной щетиной, которая делала его старше. Губы — чувственные, чуть припухшие, с изломом в углу, который намекал на усмешку даже когда он не улыбался. Нос — прямой, с едва заметной горбинкой, будто когда-то был сломан. Шрам над левой бровью — тонкий, белёсый на загорелой коже.
И глаза.
Светлые. Прозрачные. Цвета зимнего неба над замёрзшей рекой.
Глаза, в которых можно утонуть.
Чёрный омут, затянутый тонким льдом. Ступишь — провалишься. Провалишься — не выберешься.
Он сел на стул. Позволил приковать себя к столу — лениво, снисходительно, будто делал одолжение. Мышцы на предплечьях перекатились под кожей, когда он положил руки на столешницу. Руки — большие, с широкими ладонями и длинными пальцами. Костяшки — сбитые, со следами старых шрамов. Руки, которые убивали.
Руки, о которых я думала всю ночь.
Охранники вышли. Дверь закрылась.
Мы одни.
И только тогда он поднял глаза.
На меня.
Медленно. С ног. Выше. Ещё выше. Колени. Бёдра. Талия. Грудь — он задержался там на секунду дольше, и я почувствовала, как твердеют соски под тканью платья. Шея. Губы. Глаза.
— Умница.
Одно слово.
Он произнёс его низко, глубоко, так что вибрация прошла по моему позвоночнику, как волна. Голос у него был... невозможный. Хриплый, бархатный, с ленивыми интонациями человека, который знает, что его будут слушать. Голос, от которого хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.
Я почувствовала, как жар разливается по телу. Щёки горели. Шея горела. Грудь под платьем горела.
— Доброе утро, — выдавила я.
— Для меня — определённо.
Он откинулся на спинке стула, насколько позволяла цепь. Развёл колени — широко, по-хозяйски. Поза была почти неприличной. Поза мужчины, который точно знает, как он выглядит. И знает, что я смотрю.
Я смотрела.
На его бёдра под серой тканью. На то, как роба натянулась в паху. На плоский живот, который угадывался под мешковатой курткой.
Двадцать один год. Молодой жеребец в самом расцвете. Тело, созданное для того, чтобы его хотели.
Я оторвала взгляд — с усилием, будто отдирала приклеенный.
— Давайте начнём сеанс.
— Давайте, — он улыбнулся. Одними губами, но этого хватило, чтобы у меня подогнулись колени. — Только вы сначала выдохните. А то упадёте в обморок.
Я поняла, что задерживаю дыхание. Выдохнула. Вдохнула. Попыталась взять себя в руки.
— Расскажите мне о...
— О чём? — он перебил. — О детстве? О травмах? О том, почему я такой плохой мальчик?
«Плохой мальчик».
Он произнёс это иначе. Ниже. Интимнее. Так, будто мы были одни в спальне, а не в кабинете колонии.
У меня пересохло во рту. Я потянулась к бутылке с водой на столе — и увидела, как он следит за моим движением. За тем, как я подношу бутылку к губам. Как глотаю. Как капля воды скатывается по подбородку.
Я вытерла её тыльной стороной ладони.
Он облизнул губы.
Медленно. Демонстративно.
Жар между ног стал почти болезненным.
— Я задаю вопросы, — сказала я, ненавидя себя за то, как дрожит голос. — Вы отвечаете.
— А если я хочу сам задавать вопросы?
— Это не по правилам.
— Мне плевать на правила, Марина Андреевна.
Моё имя в его устах звучало как непристойность. Он растягивал гласные, смаковал согласные, будто пробовал на вкус.
Мариииина Андреееевна.
Я сжала бёдра под столом. Незаметно — или так мне казалось.
— Хорошо. Какой вопрос?
— Вы красили губы сегодня?
— Что?
— Губы. — Он смотрел на мой рот. В упор. Не скрываясь. — Вчера они были бледнее. Сегодня — розовые. Спелые. Так и хочется надкусить.
Надкусить.
Мои губы.
Он хочет надкусить мои губы.
Низ живота свело судорогой. Я почувствовала, как намокает бельё.
— Это не имеет отношения к работе.
— К чёрту работу. — Он подался вперёд. Цепь звякнула, натянулась. Его лицо приблизилось — я видела каждую ресницу, каждую тень, каждый блик в светлых глазах. — Мне интересна только вы. Как вы оделись. Как накрасились. Как сидите — сжав колени так туго, будто боитесь, что я увижу, какая вы мокрая.
Земля ушла из-под ног.
Он знал. Он, чёрт возьми, знал. Сволочь, наглый самоуверенный сопляк!
— Я не... — начала я.
— Не врите. — Его голос стал мягче. Опаснее. — Тело не умеет врать, Марина Андреевна. Вот здесь, — он кивнул на мою шею, — пульс. Бьётся так, будто вы пробежали марафон. Вот здесь, — его взгляд скользнул ниже, к груди, — соски. Твёрдые под тканью. Я вижу. И вот здесь...
Он не закончил. Просто посмотрел мне в глаза — и улыбнулся.
Я хотела провалиться сквозь землю.
— Это переход границ, — прошептала я. - сейчсас же прекратите эту идиотскую игру. Это... это не имеет отношения...
— Я вижу, — сказал он мягко. — Всё вижу. Как вы дышите — чаще, чем обычно. Как кусаете губу — вот сейчас, прямо сейчас. Как сжимаете ручку в пальцах — так, будто она может вас спасти.
Я разжала пальцы. Ручка упала на стол.
— Не может, — добавил он. — Ничто не может.
— Вы пытаетесь меня запугать?
— Нет. — Он наклонился вперёд. Цепь натянулась, мышцы на предплечьях напряглись. — Я пытаюсь вам понравиться.
У меня перехватило дыхание.
— Что?
— Понравиться, — повторил он медленно, будто объяснял ребёнку. — Это когда один человек хочет, чтобы другой человек думал о нём. Часто. Всё время. Засыпал с его именем на губах.
Именно так я и засыпала вчера.
Откуда он знает?
— Вы думали обо мне ночью?
— Нет.
— Врёте.
— Не вру. К черту я не думаю ночью о работе!
— Врёте, — он улыбнулся шире. — У вас круги под глазами. Не спали. О чём-то думали. Или о ком-то.
Я молчала. Не могла ни соврать, ни сказать правду.
— Хотите знать, о чём я думал ночью? — спросил он.
Не хочу. Не хочу. Не хочу.
— О чём?
Слово вырвалось само. Против воли. Против разума.
Он улыбнулся — и от этой улыбки у меня подогнулись колени.
— О том, как вы выглядите без этого платья.
Кровь бросилась в лицо. В шею. В грудь. Я горела — вся, целиком, от макушки до пяток.
— Это... вы не имеете права...
— Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Но мысли мои — моя собственность. И я могу думать о чём хочу. О ком хочу.
— Это неуместно.
— Знаю. Поэтому и думаю.
Пауза. Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. Его плану.
— Хотите знать подробности?
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Вы снова кусаете губу, — он кивнул на мой рот. — Это значит «да». Тело не умеет врать, Марина Андреевна. В отличие от языка.
Я заставила себя перестать. Выпрямилась. Сжала зубы.
— Мы здесь для психологической работы.
— Мы здесь для того, что происходит между нами.
— Между нами ничего не происходит.
