— Происходит. — Он подался ещё ближе. Его лицо — в полуметре от моего. Глаза — холодные, светлые, невозможные. — Вы это чувствуете. Я это чувствую. Охранники за дверью — и те, наверное, чувствуют.
— Что именно?
— Голод.
Слово упало между нами — тяжёлое, горячее.
— Вы голодны, Марина Андреевна. Не знаю, как давно вы ели по-настоящему. Как давно вас... пробовали. Но я вижу этот голод. Он в ваших глазах. В том, как вы облизываете губы. В том, как смотрите на мои руки.
Я смотрела на его руки. Не заметила, когда начала. Большие ладони, длинные пальцы, набитые костяшки.
— Представляете, что они могут сделать? С вами...
Я вскинула взгляд.
— Не... не понимаю, о чём вы.
— Понимаете. — Его голос упал до шёпота. — Вы всё понимаете. И хотите. Так сильно хотите, что вас трясёт.
Меня правда трясло. Мелкой дрожью, которую невозможно скрыть.
— Давайте сменим тему, — я схватила блокнот, как утопающий хватает соломинку. — Расскажите мне о вашей сестре.
Его лицо изменилось. Мгновенно. Будто захлопнулась дверь.
— Нет.
— Это важно для...
— Нет.
— Максим, мне нужно понять...
— Вам нужно понять, как я выгляжу, когда кончаю?
Я задохнулась.
— Что?
— Вы хотите понять меня? — он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, о чём вы думаете, когда смотрите на меня.
— Я думаю о работе.
— Вы думаете о том, каково это — быть подо мной.
Мир остановился.
Я смотрела на него — и не могла ни вздохнуть, ни моргнуть, ни пошевелиться.
-- Вы перешли определенно все границы! Хватит!
— Границы — для трусов. — Он откинулся назад, снова принимая эту развратную позу с разведёнными коленями. — А вы не трусиха. Иначе бы не вернулись. Не надели это платье. Не накрасили губы в цвет, который хочется слизать.
Слизать.
Слово упало между нами — горячее, мокрое, непристойное.
— Давайте поговорим о вашем деле, — я схватилась за блокнот, как за спасательный круг. — О том, что случилось с Сидорчуком. Мне нужно знать...
Я наивно меняла тему. Что он делает со мной этот пацан? Я имела опыт, я допрашивала и работала с заключенными! Он заставляет меня полностью терять контроль. Надо отказываться от работы с ним. Надо. Это было бы профессионально правильно. Но тогда я бы проиграла. С меня смеялись бы в департаменте, меня высмеял бы мой муж...Черт. все. Хватит. Я должна прервать его.
— Вам нужно знать, каково это — кончить так, чтобы забыть своё имя?
Я поперхнулась воздухом.
— Что?!
— Вы хотите понять меня? — Он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. В его глазах плясали черти. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, какие звуки я издаю, когда мне хорошо.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Слова не шли.
Перед глазами стояли картинки — непрошеные, жаркие, стыдные. Он — надо мной. Его тело — тяжёлое, горячее. Давит меня к этому столу в кабинете...Его руки — везде. Его голос — хриплый, срывающийся.
— Вы об этом думаете, — сказал он тихо. — Прямо сейчас. Я вижу.
— Нет.
— Да. — Он улыбнулся — медленно, хищно. — Ваши зрачки расширились. Дыхание участилось. Вы прикусили губу. Это значит, что вы представляете. Представляете меня. Нас.
— Никакого «нас» нет. Я не знаю, что вы себе придумали и в какие игры пытаетесь играть, но я пока что позволяю вам это делать.
— Пока нет...Нас...
Лн проигнорировал все, что я сказала после.
Пока.
Это слово повисло в воздухе — как обещание. Как угроза. Как неизбежность.
— Знаете, о чём я еще думал ночью? — спросил он.
Не отвечай. Не отвечай. Не отвечай.
— Не знаю и знать не хочу!
Голос собственный — хриплый, чужой.
Он улыбнулся шире. Волк, почуявший кровь.
— Ну как же? Это же ваша работа - знать о чем я думаю. А я думал о том, как вы выглядите, когда испытываете оргазм. Как запрокидываете голову. Как выгибаетесь. Как стонете — громко или тихо? Мне кажется, тихо. Такие, как вы, обычно тихие. Но я бы заставил вас кричать.
Между ног пульсировало так, что было больно.
Я вцепилась в край стола. Костяшки побелели.
— Прекратите.
— Почему? Вам не нравится?
— Нет. Мне совершенно не нравится! Но я позволю вам высказаться.
— Врёте. — Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. — Вам нравится. Вы ненавидите, что нравится. Но всё равно хотите ещё. Хотите, чтобы я продолжал. Чтобы говорил вам вещи, которые ваш муж никогда не говорил.
Он был прав. Игорь никогда... за десять лет ни разу...
— Не говорите о моём муже. Вы его не знаете и что он мне говорит вас не касается!
— Почему? Расскажите, когда он вас в последний раз трахал?
У меня перехватило дыхание.
— Замолчите! Князев!
— Границы — для тех, кто боится.
— Я не боюсь.
— Боитесь. — Он откинулся назад. Расслабился. Будто ничего не произошло. — Но это нормально. Страх — часть игры.
— Это не игра.
— Всё — игра, Марина Андреевна. Жизнь, смерть, любовь, ненависть. Вопрос только в ставках.
— И какие ставки сейчас?
Он улыбнулся. Медленно. Хищно.
— Вы. Вы — ставка. И я собираюсь выиграть.
Я должна была возмутиться. Встать. Уйти. Вызвать охрану.
Но я сидела. Смотрела на него. Чувствовала, как горит кожа, как пульсирует кровь в висках, как ноет что-то внизу живота — требовательное, постыдное, невыносимое.
Он меня поймал.
Я ещё не понимала как, ещё не видела сетей — но уже барахталась в них. Уже тонула.
— На сегодня достаточно, — сказал он.
Я моргнула.
— Что?
— Достаточно. — Он кивнул на дверь. — Зовите охрану.
— Но мы... мы ничего не обсудили.
— Обсудили. — Его глаза блеснули. — Обсудили самое важное.
Я встала на ватных ногах. Подошла к двери.
— Марина Андреевна.
Обернулась.
Он смотрел на меня — и в его взгляде было обещание. Тёмное. Опасное. Сладкое.
— Завтра наденьте юбку. Покороче.
Я открыла рот — сказать что-то резкое, поставить его на место.
Но он добавил:
— Хочу видеть ваши колени. Когда вы их сжимаете — это самое красивое, что я видел за три года.
Я вылетела в коридор.
И прислонилась к стене — потому что ноги не держали.
Сердце грохотало. А между ног пульсировало так, что хотелось сунуть туда руку — прямо здесь, в коридоре, в двух шагах от охранников.
Что ты со мной делаешь, Максим Князев? Что ты, чёрт возьми, со мной делаешь? Я же не знаю тебя! Что это за сумасшествие! От которого становится больно.
Домой я приехала в тумане.
Не помнила дорогу. Не помнила, как парковалась. Не помнила, как поднималась на шестой этаж.
В голове крутились его слова. Его голос. Его глаза — светлые, бездонные, затягивающие.
«Такая желанная, что у меня сводит всё тело».
Никто. Никогда. Ни разу в жизни.
Я приняла душ. Горячий, почти кипяток. Стояла под струями воды и пыталась смыть с себя этот день. Его взгляд. Его слова. Своё желание — липкое, постыдное, невозможное.
Не смылось.
