У меня перехватило дыхание.
— Что?
— Понравиться, — повторил он медленно, будто объяснял ребёнку. — Это когда один человек хочет, чтобы другой человек думал о нём. Часто. Всё время. Засыпал с его именем на губах.
Именно так я и засыпала вчера.
Откуда он знает?
— Вы думали обо мне ночью?
— Нет.
— Врёте.
— Не вру. К черту я не думаю ночью о работе!
— Врёте, — он улыбнулся шире. — У вас круги под глазами. Не спали. О чём-то думали. Или о ком-то.
Я молчала. Не могла ни соврать, ни сказать правду.
— Хотите знать, о чём я думал ночью? — спросил он.
Не хочу. Не хочу. Не хочу.
— О чём?
Слово вырвалось само. Против воли. Против разума.
Он улыбнулся — и от этой улыбки у меня подогнулись колени.
— О том, как вы выглядите без этого платья.
Кровь бросилась в лицо. В шею. В грудь. Я горела — вся, целиком, от макушки до пяток.
— Это... вы не имеете права...
— Права? — он тихо рассмеялся. — У меня нет прав. Я заключённый. Но мысли мои — моя собственность. И я могу думать о чём хочу. О ком хочу.
— Это неуместно.
— Знаю. Поэтому и думаю.
Пауза. Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. Его плану.
— Хотите знать подробности?
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Вы снова кусаете губу, — он кивнул на мой рот. — Это значит «да». Тело не умеет врать, Марина Андреевна. В отличие от языка.
Я заставила себя перестать. Выпрямилась. Сжала зубы.
— Мы здесь для психологической работы.
— Мы здесь для того, что происходит между нами.
— Между нами ничего не происходит.
— Происходит. — Он подался ещё ближе. Его лицо — в полуметре от моего. Глаза — холодные, светлые, невозможные. — Вы это чувствуете. Я это чувствую. Охранники за дверью — и те, наверное, чувствуют.
— Что именно?
— Голод.
Слово упало между нами — тяжёлое, горячее.
— Вы голодны, Марина Андреевна. Не знаю, как давно вы ели по-настоящему. Как давно вас... пробовали. Но я вижу этот голод. Он в ваших глазах. В том, как вы облизываете губы. В том, как смотрите на мои руки.
Я смотрела на его руки. Не заметила, когда начала. Большие ладони, длинные пальцы, набитые костяшки.
— Представляете, что они могут сделать? С вами...
Я вскинула взгляд.
— Не... не понимаю, о чём вы.
— Понимаете. — Его голос упал до шёпота. — Вы всё понимаете. И хотите. Так сильно хотите, что вас трясёт.
Меня правда трясло. Мелкой дрожью, которую невозможно скрыть.
— Давайте сменим тему, — я схватила блокнот, как утопающий хватает соломинку. — Расскажите мне о вашей сестре.
Его лицо изменилось. Мгновенно. Будто захлопнулась дверь.
— Нет.
— Это важно для...
— Нет.
— Максим, мне нужно понять...
— Вам нужно понять, как я выгляжу, когда кончаю?
Я задохнулась.
— Что?
— Вы хотите понять меня? — он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, о чём вы думаете, когда смотрите на меня.
— Я думаю о работе.
— Вы думаете о том, каково это — быть подо мной.
Мир остановился.
Я смотрела на него — и не могла ни вздохнуть, ни моргнуть, ни пошевелиться.
-- Вы перешли определенно все границы! Хватит!
— Границы — для трусов. — Он откинулся назад, снова принимая эту развратную позу с разведёнными коленями. — А вы не трусиха. Иначе бы не вернулись. Не надели это платье. Не накрасили губы в цвет, который хочется слизать.
Слизать.
Слово упало между нами — горячее, мокрое, непристойное.
— Давайте поговорим о вашем деле, — я схватилась за блокнот, как за спасательный круг. — О том, что случилось с Сидорчуком. Мне нужно знать...
Я наивно меняла тему. Что он делает со мной этот пацан? Я имела опыт, я допрашивала и работала с заключенными! Он заставляет меня полностью терять контроль. Надо отказываться от работы с ним. Надо. Это было бы профессионально правильно. Но тогда я бы проиграла. С меня смеялись бы в департаменте, меня высмеял бы мой муж...Черт. все. Хватит. Я должна прервать его.
— Вам нужно знать, каково это — кончить так, чтобы забыть своё имя?
Я поперхнулась воздухом.
— Что?!
— Вы хотите понять меня? — Он наклонил голову, разглядывая моё пылающее лицо. В его глазах плясали черти. — Тогда спросите о том, что вас действительно интересует. Не о сестре. Не о детстве. О том, какие звуки я издаю, когда мне хорошо.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Слова не шли.
Перед глазами стояли картинки — непрошеные, жаркие, стыдные. Он — надо мной. Его тело — тяжёлое, горячее. Давит меня к этому столу в кабинете...Его руки — везде. Его голос — хриплый, срывающийся.
— Вы об этом думаете, — сказал он тихо. — Прямо сейчас. Я вижу.
— Нет.
— Да. — Он улыбнулся — медленно, хищно. — Ваши зрачки расширились. Дыхание участилось. Вы прикусили губу. Это значит, что вы представляете. Представляете меня. Нас.
— Никакого «нас» нет. Я не знаю, что вы себе придумали и в какие игры пытаетесь играть, но я пока что позволяю вам это делать.
— Пока нет...Нас...
Лн проигнорировал все, что я сказала после.
Пока.
Это слово повисло в воздухе — как обещание. Как угроза. Как неизбежность.
— Знаете, о чём я еще думал ночью? — спросил он.
Не отвечай. Не отвечай. Не отвечай.
— Не знаю и знать не хочу!
Голос собственный — хриплый, чужой.
Он улыбнулся шире. Волк, почуявший кровь.
— Ну как же? Это же ваша работа - знать о чем я думаю. А я думал о том, как вы выглядите, когда испытываете оргазм. Как запрокидываете голову. Как выгибаетесь. Как стонете — громко или тихо? Мне кажется, тихо. Такие, как вы, обычно тихие. Но я бы заставил вас кричать.
Между ног пульсировало так, что было больно.
Я вцепилась в край стола. Костяшки побелели.
— Прекратите.
— Почему? Вам не нравится?
— Нет. Мне совершенно не нравится! Но я позволю вам высказаться.
— Врёте. — Он смотрел на меня — спокойно, уверенно, будто всё шло по плану. — Вам нравится. Вы ненавидите, что нравится. Но всё равно хотите ещё. Хотите, чтобы я продолжал. Чтобы говорил вам вещи, которые ваш муж никогда не говорил.
Он был прав. Игорь никогда... за десять лет ни разу...
— Не говорите о моём муже. Вы его не знаете и что он мне говорит вас не касается!
— Почему? Расскажите, когда он вас в последний раз трахал?
У меня перехватило дыхание.
— Замолчите! Князев!
— Границы — для тех, кто боится.
— Я не боюсь.
— Боитесь. — Он откинулся назад. Расслабился. Будто ничего не произошло. — Но это нормально. Страх — часть игры.
— Это не игра.
— Всё — игра, Марина Андреевна. Жизнь, смерть, любовь, ненависть. Вопрос только в ставках.
