— Нет, — прошептала она чужим голосом. — Нет, нет, нет...
Вероника сбросила одеяло и вскочила с кровати. Ноги подкосились — не привыкшая к длинным юбкам, она запнулась за подол ночной рубашки и рухнула на пол. Кружевные оборки, шелк, корсет — все это чужое, XVIII век, реальность, которой не должно быть.
Она доползла до зеркала в углу комнаты и, цепляясь за резную раму, поднялась на ноги.
То, что она увидела в отражении, заставило ее вскрикнуть.
Золотистые волосы до талии, огромные голубые глаза, точеные черты лица — красота, от которой захватывало дух. Но Вероника видела не красоту. Она видела лицо убийцы.
Виолетта Харрингтон. Белая Дьяволица. Садистка, которая лично пытала десятки невинных людей.
— Боже мой, — выдохнула Вероника, касаясь отражения. — Во что я попала?
Лицо в зеркале было молодым, невинным, с румянцем на щеках. Но Вероника знала правду. Знала, что делали эти нежные руки, какие крики раздавались от прикосновений этих пальцев.
За дверью раздались тяжелые шаги. Вероника отшатнулась от зеркала и попыталась привести себя в порядок. Кто бы ни шел, она должна была притвориться Виолеттой. По крайней мере, пока не поймет, что происходит.
Дверь распахнулась без стука. В комнату вошел мужчина лет пятидесяти, в военном мундире. Седеющие волосы, жесткое лицо, холодные серые глаза. Полковник Реджинальд Харрингтон собственной персоной.
— Наконец-то проснулась, — проворчал он, окидывая дочь оценивающим взглядом. — Думал, ты весь день проспишь после вчерашней работы.
Вчерашней работы. Вероника почувствовала тошноту.
— Я... голова болит, папа.
— Не удивительно. Ты вчера так увлеклась с той ведьмой-делаваркой, что забыла об осторожности. Хорошо, что Сержант Макбрайд вовремя остановил тебя, а то бы она умерла слишком быстро.
Полковник говорил об этом как о рабочих моментах. Буднично, без эмоций. Вероника сжала кулаки, чтобы руки не дрожали.
— Что... что с ней случилось?
Харрингтон удивленно посмотрел на дочь.
— Ты что, забыла? Ты сама ей глаза выжгла. Правда, пришлось добить утром — до рассвета не дожила. Но информацию мы получили. Молодец, дочка. Твоя мать гордилась бы.
Вероника едва сдержала рвотные позывы. Значит, еще вчера, до ее появления в этом теле, Виолетта пытала женщину. Выжигала ей глаза. И эта женщина умерла в агонии.
— Папа, я... я плохо помню вчерашний день.
— Не удивительно. Ты так вошла в азарт, что казалось, вот-вот потеряешь рассудок. — Полковник усмехнулся. — Но результат того стоил. Эта сука выдала расположение трех деревень. Сегодня мы их зачистим.
Зачистим. Как будто речь шла о грязной посуде, а не о человеческих жизнях.
— Сегодня? — Вероника почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Разумеется. Пока они не поняли, что мы знаем. — Харрингтон подошел к окну и выглянул во двор форта. — Готовься, дочка. Сегодня ты покажешь себя во всей красе.
— Что ты имеешь в виду?
Полковник обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то хищное.
— Мы возьмем пленных. Много пленных. И тебе предстоит серьезная работа. Информация о других племенах, о их планах, о тайных тропах — все это нужно выбить из дикарей. А ты у нас в этом деле мастер.
Вероника почувствовала, что земля уходит из-под ног. Он ожидал, что она будет пытать людей. Лично. Своими руками.
— Папа, может быть... может быть, обойдемся без пыток? Просто убьем их быстро?
Полковник так посмотрел на дочь, словно она сказала что-то невероятное.
— Без пыток? Виолетта, ты что, заболела? — Он подошел ближе и положил руку ей на лоб. — Температуры нет. Тогда о чем речь?
— Я просто подумала... христианское милосердие...
— Милосердие? — Харрингтон расхохотался. — К дикарям? Дочка, они убили лейтенанта Уитмора на прошлой неделе. Содрали с него скальп живьем. Какое, к черту, милосердие?
Вероника молчала. Она не могла объяснить отцу-убийце, что пытки — это чудовищно. Что убивать невинных — грех. Что она не та Виолетта, которая получала удовольствие от чужих страданий.
— Ладно, — полковник махнул рукой. — Видимо, вчера слишком переутомилась. Отдохни еще час, потом позавтракай. А в десять выступаем.
Он направился к двери, но остановился на пороге.
— И Виолетта... Возьми с собой свои инструменты. Особенно те щипцы, которыми ты так ловко орудуешь. Сегодня они нам пригодятся.
Дверь захлопнулась, оставив Веронику наедине с ужасом.
Инструменты. Орудия пыток.
Она огляделась по комнате, ища что-то подозрительное. В углу стоял резной сундук, который она раньше не замечала. Вероника подошла к нему на дрожащих ногах и подняла крышку.
То, что она увидела внутри, заставило ее закрыть рот ладонью, сдерживая крик.
Ножи. Десятки ножей разных размеров, от тонких скальпелей до широких клинков. Щипцы для вырывания ногтей. Раскаленные прутья для выжигания. Крючки для... Вероника не хотела даже думать, для чего они предназначались.
И кровь. Засохшая кровь на каждом инструменте.
На дне сундука лежала кожаная сумка. Вероника заставила себя развязать ее. Внутри были... трофеи. Скальпы разного цвета — от черного до седого. Отрезанные пальцы, нанизанные на веревочку как бусы. Человеческие зубы в маленьком мешочке.
Коллекция садистки.
Вероника рухнула на колени рядом с сундуком и ее вырвало прямо на пол. Желудок сводило спазмами, из глаз лились слезы, все тело тряслось в ознобе.
Это делала она. Вернее, тело, в котором она сейчас находилась. Эти руки держали ножи, эти пальцы выжигали глаза, эти губы, наверное, улыбались, слушая крики жертв.
Сколько людей умерло от рук Виолетты? Сколько детей осталось сиротами? Сколько матерей оплакивало сыновей и дочерей, убитых белокурой дьяволицей?
— Я не она, — прошептала Вероника, вытирая рот рукавом. — Я не убийца. Я не садистка.
Но кто поверит? Кто сможет отличить Веронику Волкову, московского историка, от Виолетты Харрингтон, которая собирала человеческие пальцы как сувениры?
За окном раздался звук рога — сигнал к построению. Солдаты готовились к рейду. К новой резне.
Вероника поднялась с пола и закрыла проклятый сундук. Она должна была что-то делать. Не могла просто сидеть и ждать, пока отец поведет войска убивать невинных людей.
Но что? Как объяснить внезапную перемену в дочери-садистке? Как отговорить полковника от резни, не вызвав подозрений?
Она подошла к окну и выглянула во двор форта. Солдаты проверяли оружие, седлали лошадей. Кто-то точил сабли, кто-то заряжал мушкеты. Все готовились к войне.
А где-то в лесах ничего не подозревающие индейцы просыпались для своего последнего дня. Женщины готовили завтрак, дети играли у костров, старики рассказывали легенды.
И все они умрут, если Вероника ничего не предпримет.
Стук в дверь прервал ее мрачные размышления. В комнату заглянула служанка — молодая ирландка с рыжими волосами.
— Мисс Виолетта, полковник велел подать завтрак и помочь вам одеться к выезду.
— Спасибо, Молли.
Девушка удивленно взглянула на нее — обычно Виолетта не удостаивала прислугу благодарностью. Но Вероника помнила это имя из архивных документов. Молли О'Коннор, ирландская служанка, которая позже дала показания британским властям о зверствах в форте Харрингтон.
Девушка внесла поднос с едой и принялась доставать из шкафа одежду. Темно-синее платье, практичное, для верховой езды. Высокие сапоги. Кожаные перчатки.
— Мисс, а можно спросить... — Молли помялась. — Вы правда собираетесь опять... ну, заниматься тем же, чем вчера?
В голосе служанки слышался ужас. Даже слуги боялись того, что делала Виолетта.
— Почему ты спрашиваешь?
— Просто... просто мне снились кошмары, мисс. Я слышала крики из подвала. Всю ночь.
Подвал. Значит, камеры для пыток находились в подвале форта.
— Молли, скажи мне честно. Что думают солдаты о... о моих методах допроса?
Девушка побледнела.
— Я не должна сплетничать, мисс...
— Говори. Я не накажу тебя.
Молли нервно облизнула губы.
— Они боятся вас, мисс. Говорят, что даже бывалые вояки не могут смотреть на то, что вы делаете. Сержант Макбрайд сказал, что вы превзошли самого дьявола в жестокости.
Вероника почувствовала, как внутри что-то окончательно сломалось. Даже закаленные войной солдаты содрогались от методов Виолетты. Что же она вытворяла с пленными?
— А что думают местные жители? Поселенцы?
— Они... они молятся за ваши души, мисс. И полковника, и вашу. Говорят, что Бог накажет за такую жестокость.
Накажет. Возможно, уже наказал, послав в тело убийцы душу той, кто всю жизнь изучал преступления против человечности.
— Спасибо за честность, Молли. Можешь идти.
Служанка поклонилась и поспешила к выходу. У двери она обернулась:
— Мисс Виолетта... а вы не могли бы сегодня быть... ну, помягче? А то мне так жалко этих людей...
— Постараюсь, — тихо ответила Вероника.
Когда дверь закрылась, она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Что делать? Как остановить резню, не выдав себя?
Но прежде всего — как жить в теле чудовища, зная, что каждый видит в ней убийцу детей?
За окном снова прозвучал рог. Время вышло. Нужно было принимать решение.
Вероника встала, расправила плечи и начала одеваться. Если она попала в это время не случайно, значит, должна что-то изменить. Спасти тех, кого еще можно спасти.
Даже если для этого придется притвориться дьяволом.
Глава 3
Штабная палатка полковника Харрингтона воняла табачным дымом, порохом и потом. За длинным дубовым столом сидели офицеры — загорелые, небритые, с холодными глазами профессиональных убийц. На стене висела карта региона, исчерченная красными отметками. Каждая отметка — сожженная деревня, каждый крестик — место резни.
Вероника стояла у входа, все еще не веря в реальность происходящего. Час назад она завтракала в теле садистки, а теперь должна была участвовать в планировании массового убийства.
— Джентльмены, — полковник ткнул указкой в карту, — благодаря усердию моей дочери мы знаем расположение трех деревень делаваров. Здесь, здесь и здесь.
Капитан Уэсли, шрам от виска до подбородка, ухмыльнулся:
— Мисс Виолетта поработала как надо. Эта ведьма выдала все, что знала.
— И даже больше, — добавил лейтенант Краудер. — Я слышал крики из подвала. Никогда не думал, что женщина может быть такой... изобретательной.
Офицеры смотрели на Веронику с восхищением и легким страхом. Для них она была не девятнадцатилетней девушкой, а опытным мучителем, чьи методы приводили в ужас даже бывалых солдат.
— Виолетта, — полковник обратился к дочери, — расскажи офицерам, что ты выяснила о защитниках деревень.
Вероника почувствовала, как пересохло в горле. Она должна была говорить о людях как о военных целях, хотя каждая клеточка ее тела восставала против этого.
— Я... я плохо помню детали, папа. Может быть, кто-то другой...
— Брось, дочка! — Харрингтон похлопал ее по плечу. — Ты же записывала все со слов пленной. Где твои записи?
