Монтеверде. Вдова для Капо
Ульяна Соболева
Мой муж мёртв. Я беременна. А могущественная семья Монтеверде уже решает, кому достанется мой нерождённый ребёнок.
На похоронах Алессандро на меня смотрят не как на скорбящую вдову, а как на временную оболочку для наследника. После родов ребёнка заберут, а меня отправят обратно — без денег, без имени и без права вернуться.
Но появляется Дамиано Монтеверде — старший брат моего мужа и новый капо семьи. Опасный мужчина, чьё слово здесь важнее закона.
Он обещает защитить меня и ребёнка. Только у его защиты есть цена: теперь я должна принадлежать ему.
Ульяна Соболева
Монтеверде. Вдова для Капо
МОНТЕВЕРДЕ. Вдова для капо
Ульяна Соболева
Глава 1. ЛИНА
Кладбище пахло мокрой землей, лилиями и деньгами.
Деньги тоже пахнут. Не бумажками, не кожаными портмоне и не банковскими
сейфами, а властью, которой давно перестали объясняться. Властью, что приезжает на
похороны на черных машинах без номеров, выходит под зонты в перчатках из тонкой
кожи, целует воздух возле чужих щек и смотрит не на гроб, а на тех, кто остался жив.
Считает. Прикидывает. Делит. Решает, кому теперь принадлежит дом, доля в порту,
фамилия, женщина и ребенок в ее животе.
Я стояла у открытой могилы Алессандро Монтеверде и понимала, что меня уже делят.
Не вслух. Разумеется. Здесь вообще многое не говорили вслух, потому что слова
пачкали рот, а Монтеверде предпочитали держать рот чистым даже тогда, когда по их
приказу людям выбивали зубы в подвалах рыбного склада. Они молчали красиво.
Скорбели дорого. Двигались медленно, будто весь мир должен был подстроиться под
ритм их траура, их боли, их фамильного проклятия, в котором мне, русской девочке с
южным акцентом и дурацкой верой в то, что брак может быть убежищем, отвели роль
временной оболочки.
Шесть месяцев беременности.
И ни одного человека рядом, который смотрел бы на меня, а не на живот.
Платье липло к коже. Черное, закрытое, приличное, купленное Изабеллой без моего
участия, потому что даже вдовство в этой семье имело размер, фасон и допустимую
длину рукава. Ткань туго обтягивала грудь, ставшую тяжелой и болезненной,
натягивалась на животе, собиралась под ребрами, и каждый вдох давался так, будто мне
в корсет вшили тонкую проволоку. Я не носила корсет. Просто воздух вокруг Монтеверде
всегда был таким: дорогим, холодным и сдавливающим.
Лилии лежали на крышке гроба белой, влажной, мясистой грудой.
Я ненавидела лилии. Алессандро любил их так, как любил все, что можно было
поставить в вазу, показать гостям и потом выбросить, когда завянет. Он заказывал их в
спальню каждую пятницу, и этот запах вгрызался в простыни, волосы, кожу, в мои пальцы,
которыми я потом стирала желтую пыльцу с подоконника. Иногда мне казалось, что муж
метит мной дом через цветы: вот здесь жена, вот здесь супружеская кровать, вот здесь
приличная картинка, под которой можно спрятать ложь, измены, долги и пустоту.
Теперь лилии лежали на нем.
Справедливо.
Священник говорил о вечном покое, а я думала о том, что Алессандро впервые за три
года лежит тихо и не требует от меня улыбаться. В этом было что-то страшное. Не потому
что я не любила его. Я любила. Наверное. В какой-то первой, глупой, русской версии
себя, где итальянский муж с красивыми руками казался спасением от одиночества, а
фамилия Монтеверде звучала как билет в жизнь, которую показывают в дорогих фильмах:
вилла, море, апельсиновые деревья, ужины при свечах, мужчина, который говорит “mia
moglie” так, будто это не клетка, а защита.
Потом я узнала: иногда клетку действительно строят из золота. Просто чтобы птица
стыдилась жаловаться.
Ребенок толкнулся мне под ладонь, резко, нетерпеливо, будто тоже задыхался от этого
запаха лилий, ладана, мокрой земли и чужих решений. Я положила руку на живот.
Держать. Закрыть. Укрыть хотя бы ладонью, хотя бы смешной, беспомощной
человеческой кожей от взглядов, которыми меня резали весь день.
Изабелла Монтеверде стояла напротив.
Моя свекровь не плакала. У нее вообще было лицо женщины, которая запретила себе
слабость еще в том возрасте, когда другие девочки учились красить губы. Высокая,
прямая, седая, в черном, с жемчугом у горла и такой сухой кожей на руках, будто вся
кровь в ней давно ушла в фамилию, оставив телу только обязанности. Она смотрела на
гроб младшего сына без надрыва, без дрожи, без человеческого растерянного “как же
так?”. В ее глазах не было вопроса. Был расчет.
Алессандро умер.
Значит, надо переставить фигуры.
Ее взгляд опустился на мой живот.
И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.
Не когда ночью сообщили об аварии. Не когда я увидела его лицо в морге, белое,
восковое, чужое, уже без той мальчишеской красивости, которой он так умело прикрывал
гниль. Не когда мне дали успокоительное и я выплюнула таблетку в ладонь, потому что
беременные женщины в семье Монтеверде не имеют роскоши отключаться. А сейчас. На
кладбище. Под дождем. Когда мать моего мертвого мужа посмотрела на моего ребенка
так, будто он уже лежит в ее колыбели, под ее гербом, в ее доме, с ее фамилией, а я
просто еще не успела понять, что меня в этой картинке нет.
Я сжала пальцы на животе.
Нет.
Никогда.
Только через мой труп, синьора.
Я не сказала этого вслух. Умные женщины не бросают вызов мафии над открытой
могилой, когда вокруг стоят вооруженные мужчины, а твой паспорт лежит в спальне дома,
из которого тебя могут не выпустить уже сегодня. Умные женщины улыбаются, опускают
глаза и запоминают, кто куда смотрит. Кто с кем шепчется. У кого под пиджаком кобура.
Кто пьет. Кто нервничает. Кто считает тебя вещью настолько открыто, что забывает
бояться твоей памяти.
