— Разберёмся и со шкафом, — отмахнулся Кнут.
Подошли к камере почти вплотную. Молчуны за решёткой сразу задвигались, потянулись на звук. Дионисий забарабанил ладонью по прутьям, Вова засвистел и заулюлюкал, и вся серая масса разом попёрла на решётку — скрюченные пальцы полезли сквозь прутья, раскрылись рты.
Кнут перехватил копьё поудобнее и начал работать.
Бил он методично, как на конвейере: примерился — ткнул. Первого достал точно в глаз, и тот осел под ноги своим. Второго — туда же. Третий повернулся боком — и получил в висок. Кого в глаз, кого в висок — как получалось, так и бил, и бледные тела оседали на пол одно за другим. Скоро у решётки навалилась целая куча, и бить стало труднее: мёртвые мешали живым, живые лезли по мёртвым, а лезвие всё чаще соскальзывало.
А потом перед Кнутом оказался детина покрепче остальных — на голову выше, с бычьей шеей. Тот самый, видно, о котором говорил ППС-ник. Кнут ткнул ему в лоб, но удар вышел вскользь: лезвие чиркнуло по кости и ушло в сторону. Молчун резко перехватил черенок и дёрнул на себя.
Кнута с размаху припечатало к решётке.
Он пытался вырвать копьё, но тут в него вцепились со всех сторон — за рубаху, за руки — и потянули, вдавливая в прутья. Ткань затрещала. Десятки пальцев тянули его в камеру, как будто решив пропустить через мясорубку.
— Твою мать! Ну же! Помогите! — прохрипел Кнут. — Держат, суки!.. Сам не выберусь…
Вова с Дионисием переглянулись. Ещё немного — и Кнута разберут на куски, даже не выходя из камеры.
Стрелять через решётку Вова не рискнул: Кнута ведь прижало к прутьям вплотную. Да и бессмысленно это — патронов всё равно на всех не хватит. Тогда он сорвал с пояса связку ключей и кинулся отпирать дверь камеры.
— Ты что творишь?! — ахнул священник.
— Другого способа нет. Ты же видишь, что они сейчас на части его раздерут!
Дверь распахнулась. Вова ворвался внутрь, с порога сшибая прикладом автомата ближних тварей, Дионисий влетел следом и заработал монтировкой. Молчунов в камере оставалось ещё много, и часть их, почуяв открытую дверь, хлынула наружу, в коридор.
Дионисий с хрустом обрушил монтировку на одного из державших Кнута молчунов, проломив ему голову с первого удара. Затем занялся вторым. Вова стрелял в остальных одиночными, метя четко в голову. Наконец, Кнута удалось освободить из цепких «объятий» молчунов. Он отпрянул от решетки, выхватил из-за пояса нож и стал отбиваться от молчунов, успевших освободиться из камеры и заходивших к нему со спины.
— Уходим! — крикнул Вова и тут же нырнул к полу, выхватил из-под ног тварей тот самый пистолет, за которым они охотились.
Они с Дионисием вывалились из камеры, расшвыривая цепляющихся молчунов.
— Валим отсюда, живо! — поддержал Кнут, тяжело дыша.
Рубаха на нём висела клочьями, на предплечьях вздувались багровые борозды от ногтей, а на запястье кожа была местами разодрана, так что на старый линолеум капала кровь.
Они бросились по коридору к выходу, а следом, натыкаясь на стены, валила освободившаяся стая. У Вовы, к счастью, были при себе ключи и от входной двери: он на бегу нашарил нужный, лязгнул замком — и, едва все трое вывалились на улицу, захлопнул за собой стальную дверь.
Изнутри в неё тут же заколотили.
Троица отбежала за угол здания и встала отдышаться. Вова стоял, привалившись к стене, и смотрел на зарешеченные окна первого этажа, за которыми теперь металась его собственная стая — цепные псы, как он их называл.
— Ну вот и всё, — Кнут согнулся, упёршись ладонями в колени, и перевёл дух. — Освободились твои сторожевые псы. Считай, я твоих соседей расселил.
— Ты меня без жилья оставил, — хмуро отозвался Вова. — Мне туда теперь не сунуться. Ни за припасами, ни за вещами. Всё там осталось. И все из-за какого-то дурацкого пистолета.
— Кстати, ствол-то удалось забрать?
Вова поднял руку с добычей, повертел.
— Удалось.
— Дорогая, правда, вышла игрушка. — Кнут оглядел свои располосованные руки. — Чуть шкуру за неё не отдал.
— Царапины промыть надо, — сказал Дионисий, глядя на содранное запястье. — А то как бы заражение не началось.
Он с сомнением посмотрел на Кнута, вспомнив про рану Егора и его странное преображение. Но развивать тему дальше не стал. Не время и не место.
Кнут тем временем взял из рук Вовы пистолет, повертел в руках, извлек магазин, подозрительно легкий. Он оказался пустым.
— Сука-а-а! — прорычал Кнут и с силой зашвырнул пистолет в кусты. — Чуть не сдохли возле этой гребаной камеры, и получается, что всё зря!
Он в бессильной ярости сполз по стене на асфальт и обхватил голову руками.
* * *
Попетляв по лесной тропе неизвестно сколько времени, Леший выехал на широкую дорогу и широко ухмыльнулся: асфальт! Значит, он выехал на какую-то трассу, а раз так, то на ней и указатели найдутся, а по ним он уж как-нибудь сориентируется.
Куда ехать, он, правда, представлял смутно. К Тимуру возвращаться было не с чем: институт потерян, профессор и Беркут сбежали, всех бойцов, каких не застрелили, разодрали молчуны. За такие новости Тимур с него точно шкуру снимет. Значит, сначала нужно отлежаться, залечить ногу, разжиться патронами — а там видно будет. Мир большой, а Леший в нём человек не пропащий.
Он уверенно вырулил на дорогу и поехал куда глаза глядят.
Минут через пятнадцать джип вдруг дёрнуло, руль рвануло из рук, и передок с хлопком осел. Машину повело, понесло юзом. Леший вцепился в руль, выкручивая против заноса, и кое-как выровнялся. Встал на обочине, не перевернувшись и не слетев в кювет.
— Дьявол! — прорычал он и долбанул кулаками по рулю. — Какого хрена?!
Он выбрался из машины и захромал назад по дороге — туда, где джип перестал слушаться. На асфальте, растянутые цепочкой поперёк полосы, валялись самодельные шипы-ежи: гвозди-двухсотки, перекрученные и сваренные звёздами. Оба передних колеса сдулись, собрав на себе «ежей» – такие дыры не заклеишь, даже если б было чем.
Леший осмотрелся. Дорога была пустынна в обе стороны, в округе — ни души.
— Что за... мать твою, — проговорил он. — Какой урод насыпал на дорогу шипов. Урою…
Шипы кто-то нарочно разложил поперек, это было очевидно: не рассыпал, а именно разложил, с умом, на всю ширину полосы. Кто-то хотел, чтобы машины здесь останавливались. Только кто и зачем?
Леший решил обшарить джип напоследок — вдруг найдется что-то полезное. На его удачу в машине нашлись два рюкзака, битком набитых разными полезностями. В них были консервы, веревка, фонари, спички, пара ножей и много всего нужного.
«Так, — подумал Леший. — Два рюкзака нести задолбаешься, да еще и нога хандрит… хоть в них и полно добра, но один придется оставить. Эх, жаль…»
С этими мыслями он закинул за спину один рюкзак, выбрав его наугад, чтобы не терять время, а второй оставил в машине. Вытащил карабин — патронов в нём не было, и толку от него теперь, как от палки, вот пусть палкой и послужит. Осмотрелся и решил идти в ту же сторону, куда направлялся изначально. Делать нечего — придётся пешком. Нога ныла и дёргала при каждом шаге, но выбора не оставалось. Опираясь на карабин, Леший поковылял по пустынной дороге.
Асфальт скоро кончился, и дорога перешла в грунтовку. А ещё через сотню шагов грунтовка разошлась надвое, и обе колеи уводили в лес.
На развилке торчал вкопанный столбик с двумя дощечками. На верхней чем-то красным, давно потемневшим до бурого, было выведено: «ТЕМ, КТО ХОЧЕТ ЖИТЬ», и стрелка указывала налево. На нижней тем же бурым значилось: «ТЕМ, КТО ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ БЫСТРО», и стрелка указывала направо. Буквы были кривые и размазанные.
— Прям как в сказке, — хмыкнул Леший. — Направо пойдешь — коня потеряешь… Затейники, с-сука…
Он постоял, переводя взгляд с одной дощечки на другую. Потом двинулся направо — туда, где пророчили быструю смерть. Логика у него была простая: где сулят жизнь — там и ловят. А где пугают смертью, туда дураков не ждут.
Дорога постепенно сужалась, начала петлять между деревьями, и Леший пошел совсем медленно. А потом в траве что-то блеснуло.
Он осторожно приблизился и присел. В жухлой траве, присыпанный листьями, лежал медвежий капкан — здоровенный, с зубьями в палец. Леший ткнул в капкан прямо стволом карабина. Дуги сомкнулись с таким лязгом, что он невольно отшатнулся.
— Зубы об меня обломаете.
Он содрал капкан со ствола и швырнул его подальше в траву. Двинулся дальше.
Дорога уходила в чащу и всё не кончалась. Леший ковылял по ней, опираясь на карабин, и вслушивался в лес: тихо, только птицы перекликались в кронах. Птицы — это хорошо, при молчунах-то птицы молчат. И вдруг земля перед ним расступилась.
Он ухнул вниз.
Пролетел два собственных роста и с маху приложился о дно плечом и бедром. Воздух выбило из груди; несколько секунд он не мог вдохнуть — только разевал рот, как рыба на песке. Потом лёгкие продрало первым глотком воздуха, и он полежал ещё, не шевелясь, прислушиваясь к телу. Осторожно ощупал себя, снял со спины рюкзак.
— Фух... Слава богу, вроде, цел.
Нога отозвалась на падение злой, дёргающей болью — теперь она заныла вдвое сильнее прежнего. Леший поднял голову. Над ним, метрах в трёх, светлел неровный квадрат неба, обрамлённый краями ямы. Ловчая яма, выкопанная на совесть и замаскированная сверху: стенки отвесные, сырые, гладко подрезанные лопатой — не за что уцепиться. Он всё же попробовал: упёрся здоровой ногой, заскрёб пальцами по земле, подтянулся на полметра — и съехал обратно, обрушив вниз пласт сырой глины. С целыми ногами и то не вылезешь, а с его лодыжкой — и думать нечего.
Позвать на помощь, мелькнула простая мысль. Он тут же её отогнал. Кто придёт? Тот, кто рыл эту яму? Такой поможет — костей не соберёшь. А вернее всего на крик явятся молчуны, что бродят по округе, — и тогда ему конец: один, без патронов, с поврежденной ногой. Боец из него теперь так себе.
Леший сел на дно, привалился спиной к сырой стенке и прикрыл глаза. Нужно было собрать мысли в кучу и решить, как быть дальше. Солнце понемногу переползало по квадрату неба, где-то наверху ветер шуршал в кронах деревьев. Время потянулось бесконечно долго.
К ночи похолодает, земля отсыреет ещё сильнее, и сил на попытки останется меньше. Значит, вылезать надо засветло. Можно надолбить прикладом ступеней в стенке — глина мягкая, должна поддаться. Он уже примеривался, с какой стенки начать, с той, что за спиной, или с той, на которую пока смотрит, когда наверху хрустнула ветка.
Он всё ещё сидел, глядя на квадрат неба, — и вдруг над ямой замаячило.
Молчун.
Ужас сковал Лешего. Тварь же плелась по тропе и, похоже, не заметила, что земля кончилась: молчун шагнул в пустоту и рухнул вниз — в ту же яму, в полуметре от Лешего. И тут же, ощерившись, вскочил на ноги.
Леший окаменел. Ни звука. Ни вздоха. Молчун стоял вплотную — протяни руку, достанешь. Тварь его не видела, только нелепо вертела башкой, вслушиваясь в темноту. Леший, вжавшись в стенку, дышал через раз, лихорадочно соображая, что предпринять. Потом медленно, по сантиметру, поднялся вдоль стенки, так же медленно отодвинулся и осторожно перехватил карабин за цевьё.
Он мельком глянул на рюкзак, что валялся рядом. Неплохо бы глянуть, может, там есть нож или что-нибудь острое. Там, у машины, он не стал рассматривать содержимое, чтобы поскорее смыться, ведь кто-то же расставил ежи на дороге. Теперь пожалел об этом. Да и времени выуживать что-либо из рюкзака сейчас не было. Еще секунда и молчун окончательно освоится и заметит его.
Леший размахнулся — и со всей силы ударил тварь прикладом по голове.
Молчун дёрнулся и упал, но череп остался цел, крепкий оказался на удивление. Так что обратившийся заворочался и стал подниматься снова. Тогда Леший перехватил карабин обеими руками и принялся долбить прикладом в голову — раз за разом, с хрипом, не давая встать, пока голова твари не превратилась в месиво. Когда молчун перестал шевелиться, Леший сам едва не рухнул рядом: руки дрожали, в ушах звенело. А шум от этой возни стоял, наверное, на весь лес.
И действительно, не успел он отдышаться, сверху тут же рухнуло что-то тяжёлое.
Лешего смяло, придавило к земле, в голове помутилось. Он рванулся из-под навалившейся тяжести, отполз к стене и увидел: рядом поднимался с земли ещё один молчун, свалившийся в яму следом. И этот был не чета первому: он смотрел прямо на Лешего и уже тянул к нему руки. Он видел добычу.
Короткий бросок, и молчун навалился и вцепился ему в горло. Пальцы сдавили кадык, в глазах поплыло, Леший захрипел, царапая серые запястья.
“Ну все, конец”, — успел подумать он.
Перед глазами уже плыли круги.
Вдруг голову твари с характерным всхлипом что-то пронзило насквозь. Это что-то вошло точно в макушку. Молчун обмяк и завалился набок.
Леший, кашляя и держась за горло, посмотрел вверх.
Над ямой стояли трое. Первый — кряжистый мужик в кожаной косухе, с русой бородой и весёлыми пустыми глазами — как раз вытягивал из ямы своё копьё: длиннющее, самодельное, с примотанным проволокой жалом из арматурной заточки. Второй, худой и дёрганый, в спортивных штанах и замызганной толстовке, скалил гнилые зубы. Третий стоял чуть позади — здоровенный, сутулый, с длинными, как у обезьяны, руками — и молчал.
— Повезло тебе, — хмыкнул кряжистый, разглядывая Лешего сверху. — Хотя... это с какой стороны еще посмотреть.
Дёрганый мелко захихикал, будто услышал что-то смешное.
Сверху сбросили корявую лестницу из жердей, и Лешему помогли выбраться из ямы.
* * *
Тяжело переводя дух, он, наконец, вылез наружу, открыл было рот — поблагодарить, — но договорить не успел. Сзади коротко свистнуло, затылок взорвался болью, и сознание тут же померкло.
Очнулся он в темноте. Сколько прошло времени — трудно определить. Но, судя по всему, уже была ночь.
Голова гудела, затылок горел так, что нечего было и думать проверять его на ощупь, во рту стоял медный привкус. Руки затекли до бесчувствия — он попробовал шевельнуть ими и понял, что связан: запястья стянуты за спиной, лодыжки тоже прихвачены верёвкой. Глаза поначалу не различали ничего, вся темнота будто бы плыла клочьями и даже эти клочья двоились, только где-то рядом, в черноте, раздавался стон — протяжный, слабый.
— Кто здесь? — просипел Леший.
Стон повторился. Леший пополз на звук — по-червячьи, отталкиваясь коленями. Глаза понемногу сфокусировались.
Когда взгляд прояснился, Леший осмотрелся по сторонам. Как оказалось, он был в сарае. Снаружи уже стемнело, но лунный свет попадал сквозь щели внутрь помещения, слегка освещая окружающую обстановку. У стены громоздились какие-то бочки, с балки свисали крюки — обычные хозяйственные крюки, на каких вялят крупную рыбу или подвешивают туши. В воздухе висел тяжёлый дух — прелая солома, кровь и что-то ещё, мерзкое, от чего желудок так и подкатывал к горлу.
А потом он разглядел то, что лежало в углу. И похолодел.
На полу, на грязной соломе, лежал человек. Руки и ноги его были обмотаны бурыми тряпками — только вот рук и ног как раз и не было. Из тряпок торчали короткие культи: по локоть, по колено. Перетянуты они были сыромятными ремнями и грубо прижжены — этого человека не лечили. Ему просто не давали истечь кровью. Леший так и застыл в оцепенении, не решаясь приблизиться. Ужас сковал его до кончиков пальцев. Он многое повидал на своем веку, казалось, ничто уже не может удивить или испугать его, но это зрелище вызывало животный страх, парализующий все тело.
Леший, наконец, решился и подполз ближе, боднул лежащего в плечо. Мужчина — лет сорока, может, чуть больше, с посеревшим лицом и спёкшимися губами — был в полузабытьи. Леший тряхнул его сильнее. Веки изувеченного дрогнули, приоткрылись; взгляд поплавал бесцельно и лишь потом сфокусировался на Лешем.
— А... новенький, — с усилием выговорил человек. — Видишь... что они со мной сделали?.. И ты... тоже...
Он вдруг странно оскалился — и так и замер с этим оскалом. Глаза уставились в одну точку.
— Эй. — Леший боднул его сильнее. — Эй, мужик. Ты что... окочурился, что ли?
Голова пленника безвольно свесилась набок.
Леший лихорадочно завозил запястьями в путах. Верёвка была затянута со знанием дела — не пеньковая гниль, а капрон, такую и зубами не возьмёшь. Он огляделся в поисках хоть чего-нибудь острого — гвоздя, железки, стекла, — и взгляд его снова упёрся в крюки под балкой. Для кого-то они уже пригодились.
И тут лязгнул засов.
Дверь сарая отворилась, впустив полосу света, и внутрь вошли двое — из тех, что вытащили его из ямы: кряжистый с копьём и дёрганый. Оба с ружьями. Они прошли мимо Лешего к углу, и дёрганый ткнул лежащего ногой в бок. Тот не шелохнулся.
— А, чёрт. Сдох, — буркнул дёрганый без всякого выражения, будто говорил о протухшем мясе. — Надо избавиться, пока совсем не развонялся.
Кряжистый повернулся к Лешему. Оглядел его с головы до ног, как барышник – лошадь, и оскалился в улыбке.
— Ну ничего. Сегодня, вон, свеженькую добычу поймали.
И направился к Лешему.
