Мы переглянулись. Предложение было заманчивое — крыша и еда, — но что-то во всём этом было неправильное, и я никак не мог ухватить, что именно. Всё выходило слишком гладко: чужаков с реки — сразу за стол, сразу в дом, живите сколько хотите. Так встречают либо святые, либо те, кому от тебя что-то нужно.
В святых людей, признаться, я не верил давно.
— Спасибо, конечно, за предложение, — сказал я. — Но слишком уж оно неожиданное. Подумать надо. У на свои дела… Но еще раз спасибо.
— Какие-такие дела? Мир теперь весь тут, а не в городе, не в муравейниках и дорогих городах. Подумайте, подумайте, — закивал Прохор, ничуть не обидевшись. — Решение сурьезное, а потому мы вас не торопим. Поживите пока гостями. А понравится — насовсем останетесь. — И он подмигнул.
Тут дверь отворилась, и в избу вошёл ещё один молодец — постарше Давида, пошире в кости, лицом как две капли похожий и на брата, и на отца. Он встал у порога и угрюмо оглядел нас, не говоря ни слова.
— О, познакомьтесь, — сказал Прохор. — Это старшенький мой. Акимушка.
Акимушка, зыркнув на нас, прошёл к умывальнику в углу, долго и тщательно мыл руки, потом сел за стол рядом с нами. Мать тут же поставила перед ним полную тарелку, и он принялся есть, молча и размеренно, иногда поднимая глаза на нас. На каждого по очереди. На Искре его взгляд задерживался дольше всего — тяжёлый и с блеском азарта, как у покупателя на ярмарке.
Искра почувствовала этот взгляд, нахмурилась и пересадила мальца с колен так, чтобы тот оказался между ней и Акимом.
— Акимушка у нас нынче на строительстве трудится, — с гордостью проговорил Прохор. — Дом новый решил справить. Большой дом, на семью будущую.
— Жениться, что ли, надумал? — спросил Филин.
В вопросе чувствовалось осторожное любопытство – мол, кто знает, как вообще тут у вас устроено. Впрочем, Филин ко всему и вся относился и с подозрением, и с расчётом одновременно.
— Даст Бог — женится, — уклончиво ответил Прохор и почему-то тоже посмотрел на Искру. — Дело молодое.
За обедом Прохор все расхваливал своё хозяйство: выращиваем, мол, овощи, ягоды в саду, мёд качаем, животинку держим — куда без мяса. Правда, с этой самой животиной посложнее теперь. Раньше выгонишь за околицу – и она пасется сама по себе целый день, сочную травку поедает, а теперь так просто уже не выпустишь. Беречь скотинку приходится. Впрочем, нахмурился он только на секунду, а потом продолжил всё с тем же добродушным видом:
— Рыбку ловим, на нее наша река больно щедрая. В общем, живем, не жалуемся.
После сытного обеда мы, еще раз поблагодарив хозяйку, потянулись во двор. Искра с мальцом осталась в избе: Марфа увела её смотреть какие-то травы и настои, и оттуда через раскрытое оконце доносились их голоса.
На крыльце я вполголоса спросил Филина.
— Ну и чего молчишь?
— А что? — будто бы не понял он темы вопроса, а сам задумчиво жевал травинку в уголке рта.
— Что думаешь?
— А что тут думать? — Филин пожал плечами и выплюнул травинку. — Гостеприимные люди. Безобидные…
— Странные они какие-то, — задумчиво произнес я, глядя на резной столб с деревянным ликом, темневший за амбаром.
— А что в них странного? Люди как люди. Просто живут давно отшельниками… Так любой странным покажется.
— Ладно, давай прямо. А ты бы остался? — я решил не разводить долгих разговоров и теперь испытующе посмотрел на собеседника.
Филин помолчал несколько минут.
— Не знаю, — наконец, неуверенно ответил он. — Не про меня такая житуха. Что я тут буду делать? Дрова пилить да рыбу ловить? Мы с тобой, Беркут, из другого теста… Зачахнем тут от этакой сытой и беззаботной жизни…
— А что, лучше вот так скитаться, каждую минуту подвергая себя и тех, кто рядом, смертельной опасности?
— А ты остаться хочешь? — уперся в меня взглядом Филин.
Почувствовал, видно, подвох в моих вопросах.
— Я поступаю, как лучше всей группе. Вернее, хочу поступить…
***
После обеда мы решили пройтись по деревне и осмотреться.
Село и вблизи оказалось справным. Дома стояли добротные, один к одному: нигде ни завалившегося забора, ни прохудившейся крыши, при каждом дворе — огород, банька да какая-никакая живность. На задах блеяли козы, в загоне у ближней избы фыркали две лошади — целое состояние по нынешним временам. У колодца-журавля женщина полоскала в корыте бельё, из приземистой баньки валил через открытую дверь дым — топили по-чёрному, как в старину. Хозяйство у общины было налажено так, будто никакого конца света и не случалось. Местные на нас смотрели с любопытством, но без тревоги. Улыбались, здоровались кивками, правда, на этом и всё, никто не разговаривал.
Я попробовал было подступиться к местным, наладить, так сказать, контакт. Навстречу от колодца шла женщина с полным ведром, и я шагнул к ней:
— Давайте помогу, тяжело же.
Она как-то странно, вопросительно глянула на меня, перехватила дужку обеими руками — и заторопилась прочь, расплёскивая воду на подол. Взошла на крыльцо, юркнула в дом и притворила за собой дверь. Засов лязгнул — слышно было даже с улицы.
— Странная какая-то, — проговорил Филин, глядя ей вслед. — Чурается нас, как прокажённых.
Чуть дальше, на завалинке у покосившейся одним углом избёнки, сидел дед — сухонький, в латаной телогрейке не по погоде, с корзиной ивовых прутьев на коленях. И я решил подойти.
— Здорово, отец. Хорошо у вас тут.
— Живём, слава богу, — степенно согласился дед, перебирая прутья. — Грех жаловаться. Традиции чтим, веру дедову блюдём — вот и живём.
— А вера у вас какая, отец? — спросил я как бы между делом.
Дед глянул на меня снизу, пожевал губами.
— Старая вера. Правильная. — И замолчал, будто этим всё было сказано.
— А что ж народ у вас такой пуганый? Мы, вроде, не кусаемся.
Дед вдруг оглянулся — коротко, через плечо, на пустую улицу, — и голос его стал тише.
— Народ у нас смирный. Лишнего не болтает. И вам не советую... — Он осёкся и добавил уже другим тоном, ровным: — Вы, мил-человек, ежели что узнать хотите — у старосты спрашивайте. Прохор Ильич не любит, когда за его спиной языками чешут.
— У старосты? — переспросил я. — А кто у вас староста?
— Так Прохор и есть, — дед даже удивился вопросу. — Почитай, тридцать годов староста. И отец его старостой был. У нас это... по роду идёт.
Он вдруг засуетился, сгрёб прутья в охапку и поднялся.
— Заговорился я с вами. Дела ждут.
И заковылял за угол избы — на диво шустро для своих лет.
— Кхе… Слыхал? — вполголоса сказал Филин, когда дед скрылся. — «Не любит, когда языками чешут». То-то они все по домам шкерятся. Боятся они его, Беркут. Всем селом боятся.
— А кланяются в пояс, — кивнул я. — Заметил?
Пройдя село насквозь, мы вышли на дальнюю окраину. За последними дворами открывалась большая поляна, расчищенная и ровная, как плац.
Посреди поляны возвышался ещё один деревянный идол.
Он был куда больше того столба, что торчал во дворе у Прохора, — метра в три, не меньше. На цельном потемневшем стволе тот же грубо вырубленный лик: глаза-щели, борода клином, — только здесь лоб истукана был перехвачен резным венцом, а по всему столбу сверху вниз бежали строчки странных знаков — косые кресты да колёса с шестью спицами. У подножия идола лежал плоский серый валун размером с хороший стол, и по его бокам тянулись тёмные ржавые потёки, будто камень когда-то обильно поливали чем-нибудь вроде отвара и он не отмылся. Вокруг поляны, полукругом, через равные промежутки были вкопаны в землю валуны поменьше, а на шесте у края билась на ветру выцветшая красная лента.
Перед камнем, прямо на земле, стояли глиняные миски с давно испортившейся снедью, над ними лениво гудели мухи. Рядом темнело старое кострище с грудой золы.
— Это что ещё такое? — Филин упёр руки в бока, разглядывая истукана. — Они что, язычники?
— Не знаю, — задумчиво проговорил я, обходя плоский камень и стараясь не наступать на миски. — Про это Прохор ничего не рассказывал. Но надо будет вечером расспросить.
Сзади послышался топоток. К поляне подбежали несколько мальчишек — босых, в холщовых рубашонках, но на саму площадку они не ступили: встали перед крайними валунами, как перед невидимым забором, и уставились на нас во все глаза.
— Эй, парни! — окликнул Филин. — А что это у вас тут за место такое? — Он ткнул пальцем в сторону камня. — Вы тут что, жертвы приносите?
И сам усмехнулся своей шутке.
Мальчишки не ответили. Переглянулись — и бросились врассыпную.
Мы потоптались ещё немного, размышляя, что это за место, и двинулись обратно к дому Прохора. Шутка Филина отчего-то не шла у меня из головы.
* * *
Искра уже сидела на лавке во дворе вместе с Марфой и ещё двумя женщинами — они играли с малышом. Увидев меня, она поднялась и подошла.
— Мальчика хочет взять к себе одна из женщин, — сказала она и кивнула на дородную бабёнку с русой косой, румяную и улыбчивую. Та как раз подкидывала мальца кверху, и он радостно верещал на весь двор. — У неё своих трое, один как раз примерно его возраста. Ему, наверное, тут правда будет лучше, чем с нами. Ты не думай, я не хочу избавиться, просто…
Говорила она правильные слова, а в голосе сквозила грусть.
— Не переживай. Ребенку семья нужна. А что мы можем ему дать? — я приобнял ее за плечи, стараясь приободрить. — Тем более, ты сама говоришь: у них ему будет лучше. Сыт будет, с детьми поиграет.
Искра задумалась.
— Пусть пока у них побудет. А дальше посмотрим… Вдруг ему не понравится? Или по мне скучать будет? Тогда мы его сразу заберем обратно, да?
Она с надеждой посмотрела на меня, будто ждала согласия оставить ребенка себе в случае чего.
— Поживем-увидим. Плохо будет — обязательно заберем, — ответил я, хотя сам прекрасно понимал — куда его забирать? Худшей компании, чем мы сейчас, для него сложно представить. Постоянно в бегах, спасаем свою шкуру, и не только от молчунов, как все прочие. А тут, вон, люди живут себе мирно, спокойно и бед не знают.
Тут из избы вышел Прохор.
— Ну как, прогулялись? — поинтересовался он, щурясь на солнце.
— Прогулялись, — ответил я. — А что ж ты нам не сказал, что сам здесь староста?
— А чего говорить? Мы люди кроткие, не привыкли себя напоказ выставлять. Да вы и так сами бы все узнали.
— Ты говорил, что можете поселить нас в пустом доме. На время, пока.
— На время или насовсем. Это как вам угодно будет. Неволить не станем. Пойдёмте, провожу. Вы ведь устали, вам отдохнуть нужно с дороги. А вечером снова соберёмся — у нас нынче есть повод, — загадочно произнёс он и погладил бороду. — Так что, как солнце за горизонт клониться начнет, жду вас снова у себя в доме.
Глава 4
— Есть у меня мысль, как достать из чертовой клетки пистолет, — вдруг заявил Кнут, разглядывая камеру с молчунами. — Только шваброй разжиться надо.
— Шваброй подтянуть? — усмехнулся Вова. — Ничего поумнее придумать не мог? Гениальный план..
— А ты не зубоскаль! — Кнут посмотрел на Вову так, что тот чуть не поперхнулся. Ухмылка вмиг слетела с его лица. — Швабру, говорю, тащи!
— Да хрен знает, есть ли она тут вообще, — парень развел руками. — Как-то не до уборки было…
— А ты поищи.
Кнут снова посмотрел на него исподлобья, и тот молча удалился на поиски.
Инвентарь нашелся в подсобке — старая швабра буквой «Т» с крепким деревянным черенком. Кнут, однако, конструкцией не удовольствовался: открутил перекладину, расщепил ножом торец черенка и вбил в расщеп рукоять ножа. Потом стык намертво стянул медной проволокой, а поверх еще изолентой из стола дежурного. Получилось копьё — корявое на вид, но вполне опасное. Кнут взвесил его в руке, примерился, сделал пару колющих движений в воздухе и остался доволен.
— Да я тут уже пробовал всякое, — скептически заметил Вова, наблюдая за ним. — И крюк из проволоки гнул, и палкой подтягивал. Без толку. Вот увидишь, ничего не выйдет.
— Не гунди под руку, — буркнул Кнут.
— Я просто предупредил, — нахмурился ППС-ник.
А Кнут отметил, что парень сильно изменился, кроме хромоты прибавилась ещё и какая-то хотя бы зачаточная твердость в характере. Он же был таким трусом…
— Ты, говоришь, подтягивал. А я их проредить хочу.
— Как — проредить?
— Молча.
Кнут тем временем приблизился к решетке. Молчуны толклись за прутьями плотной серой массой, и пистолет лежал на прежнем месте — у них под ногами, у дальней лавки на расстоянии от прутьев метра в полтора. Рукой не дотянешься, да и руку эту тебе оторвут вместе с плечом.
— Дай Бог, сработает твой план, — Дионисий, наблюдавший за приготовлениями, перекрестился и на всякий случай встал рядом с Кнутом.
За последние недели священник тоже сильно изменился. Все реже стал обращаться к богу, почти перестал креститься. Как будто что-то переломилось в нем после того, как он убил своего первого молчуна.
— В нормального человека превращаешься, батюшка, — как-то раз пошутил Кнут. — Хоть какой-то толк от тебя теперь есть. Спину прикрыть уже сможешь.
И сейчас Кнут недовольно покосился на Дионисия, но промолчал.
— Так, — распорядился он. — Вы двое встаёте у решётки и шумите. Орите, стучите — что хотите делайте, лишь бы эти к вам полезли. А я их буду по одному гасить. Поехали!
— Только гляди, — предупредил Вова, — там среди них бугай есть, он опаснее других будет. Здоровый, как шкаф. С ним поаккуратнее.
