Глава 5
К восьми часам мы, как и было сказано, пришли к дому Прохора.
Мальца ещё засветло отвели к той дородной бабёнке с русой косой — многодетной матери, что просилась взять его к себе. Она приняла его как родного, обещала присмотреть и накормить, и малец, поглядев всё так же молча, ушёл к ней за руку, ни разу не оглянувшись. А вот Искра места себе не находила, всю дорогу до прохоровского дома шла молча и всё оборачивалась на избу с другого конца села — как он там, бедненький, среди чужих людей, в незнакомых стенах. Не плачет ли. Не тоскует.
Изба встретила нас суетой. На полках и на столе горели толстые восковые свечи — со своих ульев воск. Длинный стол застелен белой скатертью, и вокруг него хлопотала Марфа в праздничном, вышитом по вороту платье и новом платке. Прохор с сыновьями тоже приоделись:чистые рубахи навыпуск, подпоясанные плетёными поясками. Даже угрюмый Аким сменил рабочую робу на белую косоворотку и причесался на пробор.
Матери помогала молоденькая девушка лет пятнадцати, не больше, в простеньком сарафане, темноглазая и бойкая. Она порхала от печи к столу с мисками и плошками, успевая на ходу стрельнуть в нас любопытными глазами.
— А это младшенькая моя, — представил ее Прохор, перехватив мой взгляд. — Авдотья. Поди сюда, стрекоза, поздоровайся с гостями.
— Здрасьте! — Девчонка выпалила это звонко и тут же покраснела, застеснявшись собственной смелости.
— Что-то мы тебя днём не видели, — заметил я.
— Так она в лесу была, — пояснил Прохор. — Девушки наши за ягодой ходили, и она с ними. Вон, полное лукошко черники принесли, из неё вам Марфа пирогов и напекла.
Стол их совместными стараниями уже ломился. Посреди него исходил парком чугунок с рассыпчатой картошкой, вокруг теснились миски с солёными груздями и помидорами. На деревянном блюде лежала запечённая целиком рыбина, а с краю высилась горка черничных пирогов — румяных, блестящих от масла. Рядом стояла плошка мёда в сотах, и над ней кружила сонная муха.
— Садитесь, гости дорогие, садитесь! — хлопотала Марфа. — В ногах правды нет.
Мы расселись по лавкам. Прохор с кряхтением спустился в погреб и вынес оттуда огромную зеленоватую бутыль, заткнутую деревянной пробкой.
— Вот, — объявил он торжественно, водружая её в центр стола. — Ради праздника и бражечки отведаем. Своя, на меду ставленная.
— А какой у вас нынче праздник? — поинтересовался я.
— Дак гости пожаловали! — Прохор развёл руками, будто удивляясь вопросу. — К нам ведь давно никто не приходил. Живая душа из большого мира — чем не праздник?
Искра повела плечом, будто бы не совсем понимая, что в её появлении такого особенного. Бражка оказалась мутноватой, сладкой, с травяной горчинкой на языке. Филин с Ефимом выпили по кружке и потянулись за второй, профессор от первого же глотка закашлялся, и Марфа заботливо постучала его по спине. Я свою кружку больше грел в ладонях: пить в чужом доме до дна — не моя привычка.
Ели, пили, и Прохор всё вёл своё, кружа, как вода вокруг камня:
— Оставались бы вы у нас, а? Люди вы хорошие, сразу видно. А у нас в общине вам всяко лучше будет, чем по лесам мыкаться. Всё своё: и хлеб, и мёд, и крыша над головой. Живём тихо, мирно, никто нас не трогает. Твари бессловесные — и те не беспокоят.
— И всё-таки как это вам удаётся? — спросил я, поддерживая беседу. — Весь мир они беспокоят, а вас нет.
— Место у нас правильное, — уклонился Прохор. — Намоленное.
— А спите вы как? — не отставал я. — В тишине? Мы вот без шума спать не можем — сами знаете, чем это кончается.
Спросил — а сам уже догадывался об ответе. Столько лет без телефонов, без телевизоров, без всей этой трескотни: зараза, что выкосила большой мир, их попросту не зацепила.
— А нам шуметь ни к чему, — спокойно ответил Прохор. — Спим себе и спим. Нас, милый человек, общая беда не затронула — Бог миловал. А вот вам... — Он поднялся из-за стола, вышел в сени и вернулся с жестяным ведром и широким тазом. — Вот вам я кое-что дам.
Он поставил таз на пол, водрузил над ним ведро на табурет и зачерпнул ковшом воды из кадки. В донце ведра, у самого края, темнела махонькая дырочка: вода засочилась из неё тонко, по капле, и каждая капля звонко щёлкала о дно таза.
— С этой штукой спите спокойно, — пояснил Прохор. — Капает она всю ночь, вся сбежать не успеет, а такого звука вам хватит. Как вода выйдет — утречком перельёте из таза обратно в ведро, и вся недолга. Не вы первые гостюете, приспособление проверенное.
Я поблагодарил, а про себя отметил и это «не вы первые», и то, как ловко у них тут всё продумано для пришлых. Ну да что уж — вещь и впрямь нужная. Не мне, конечно, у меня, как оказалось, иммунитет. А вот спутникам моим точно пригодится.
— Ну да что мы всё о грустном! — Прохор хлопнул в ладоши. — Авдотья, неси-ка ещё закуски!
Искра в застолье почти не участвовала. Посидела, поклевала, да мысли её, по всему видно, были не здесь. Пару раз она вполголоса спрашивала меня, не сходить ли проведать малыша — как он там, не ревёт ли. Потом поднялась и тихонько вышла на улицу, сказав, что хочет подышать. Я проводил её взглядом и вернулся к разговору, Прохор как раз выспрашивал, какими судьбами нас занесло на реку.
Через пару минут и Аким встал из-за стола. За весь вечер он не проронил ни слова.
Мы ещё сидели за столом, вели беседы с хозяином, как вдруг с крыльца донёсся шум.
Возня, топот и злой, срывающийся голос Искры. Мы с Прохором выскочили наружу первыми.
На крыльце Акимушка, набычившись, тянул Искру за руку к себе — молча и упорно, как упирающуюся козочку с базара. Искра вырывалась, упираясь свободной ладонью ему в грудь.
— Пусти, бугай! — Она размахнулась и влепила бы ему пощёчину, да не достала — руки не хватило. — Руки убрал! Отцепись, кому говорю!
— Это что здесь происходит? — я сбежал с крыльца и встал рядом.
— А ты у него спроси! — Искра выдернула руку и отскочила за мою спину, красная, растрёпанная. — Стою, воздухом дышу — а он подошёл и лапать начал! За руку схватил, к себе тащит! Совсем сдурел, недоумок?!
Я шагнул к Акимушке.
— Ты что себе позволяешь? — процедил я.
— Тихо, тихо, гости дорогие! — Прохор ужом ввинтился между нами и мягко отстранил меня. — Не горячитесь! Сын у меня просто поторопился. Понравилась ему девушка ваша, вот он и... по-своему, по-простому.
— По-простому? — Я не верил своим ушам. — Так себя не ведут, Прохор. Ни у вас, ни у нас — нигде.
— Да как же не ведут, когда сватовство? — Прохор всплеснул руками. — У нас нынче праздник какой? Сватовство и есть! Аким, вон, невесту себе подобрал. — И он с гордостью указал на Искру.
Повисла тишина. Искра поперхнулась воздухом.
— Чего-о?! — Она вылетела из-за моей спины. — Какая я тебе невеста, на хрен?! Вы тут все с ума посходили?!
Акимушка молчал, глядя себе под ноги – то ли жених, то ли столб.
— Ты не серчай, девонька, — примирительно проговорил Прохор. — Никто тебя не неволит сей же час. Время подумать у тебя есть. Сынок мой тебе знак внимания свой показал. Дело за тобой.
— Я не собираюсь ни о чём думать! — отрезала Искра. — Да пошли вы все со своим сватовством!
— Зря ты так, — покачал головой Прохор, ничуть не обидевшись. — У нас ведь как заведено: мужчина себе невесту выбирает. А согласия её и не требуется — стерпится, слюбится, деды не глупей нас были. Аким у меня парень самостоятельный, дом вон почти достроил. Жениться ему давно пора. Вот и присмотрел себе, наконец, невестушку.
Он говорил буднично, как объясняют гостю, что в их доме разуваются у порога. И от этой будничности у меня по спине протянуло холодком. Странные обычаи, однако…
— Так, — сказал я. — Спасибо этому дому за хлеб-соль. Но нам, пожалуй, пора. И так задержались мы тут у вас.
— Да куда ж вы пойдёте! — заволновался Прохор. — Обиделись, что ли? Ну прости ты дурня моего, поторопился он, с кем не бывает! И бражки выпито сколько, и ночь на дворе — куда на ночь глядя? Оставайтесь, отдыхайте, а утром поговорим спокойно, на трезвую голову.
— Вот утром и поговорим, — согласился я, хотя разговаривать нам было уже не о чем.
Мы попрощались с хозяевами — Марфа насовала нам с собой пирогов, будто ничего и не случилось, и мы пошли через тёмное село к своему дому. Искра шагала впереди всех, обхватив себя руками за плечи.
У калитки я оглянулся. Аким так и стоял на крыльце, в жёлтом свете из окон, и смотрел нам вслед.
***
Выделенный нам дом стоял через два двора от прохоровского — крепкая изба с сенями, чисто прибранная, только нежилая: на полках остались чьи-то чашки, у печи стоптанные башмаки, и от этих чужих вещей было не по себе, будто мы заселились в дом к покойнику.
Едва закрылась дверь, Искру прорвало.
— Валить отсюда надо! — она мерила комнату шагами. — Немедленно. Они же ненормальные, вы что, не видите? Сватовство у них! Невесту он себе подобрал! Я не собираюсь замуж за этого придурка только потому, что они нас с реки выловили! Что за дичь?!
— Да погоди ты, не кипятись, — Ефим примостился на лавке и стянул сапог. — Может... останемся всё-таки, а? Ну сколько можно по лесам скитаться? Вон — дом дают, кормят, поят. Где ты ещё такое найдёшь? А парня приструнят, отец у них мужик разумный.
— Разумный?! Ты, дед, его слышал вообще? «Согласия не требуется»!
— Я, пожалуй, соглашусь с Ефимом, — подал голос профессор. Он сидел в углу, сложив руки на коленях, и смотрел виновато. — Поймите меня правильно. Я к скитальческой жизни не приспособлен. Я не боец совсем, с молчуном не справлюсь, за себя постоять не смогу. Я вам в лесу — обуза лишняя. Так что я, скорее всего, останусь здесь. Даже если вы все решите уйти. Простите…
— Да-а, вам, похоже, не понять. А ты что молчишь? — Искра повернулась ко мне.
— Я с тобой согласен, — сказал я. — Странные они. Слишком гладко стелют, слишком крепко держат. Решено, утром уходим. — Я повернулся к Слободскому. – А вы, Альфред Маркович, подумайте до утра хорошенько. Дело, конечно, хозяйское, неволить не будем. Но я бы вам от души не советовал оставаться здесь. Что-то у них нечисто.
На том и разошлись. Филин за весь спор не проронил ни слова — только слушал, щуря глаз, и по этому прищуру я понял, что он со мной заодно, только почему-то молчит.
Все уже разошлись по комнатам и улеглись спать. В доме было три комнаты, из них две приспособлены под спальни и одна общая с кухней — вроде горницы. Таз мы поставили примерно посерёдке, чтобы звон капель всем слышен был. Я все еще сидел у окна и размышлял о сегодняшнем дне. Может, и правда мне просто везде мерещится опасность. Отвык доверять людям. Слишком сильно все поменялось за последний месяц, да и до того моя жизнь на спокойную похожа не была. Может, стоит остаться здесь и обустраивать мирную, тихую жизнь. Завести козу и собаку, по утрам рассвет встречать под петушиное пение. Да, хорошо. Деду и профессору так вообще раздолье, в бегах им тяжело. Со мной были люди, и прежде всего я должен думать о их безопасности. А тут место тихое, спокойное. Но чуйка подсказывала мне, что тревога моя не беспочвенна. Слишком уж все у них тут гладко. Идеально, я бы сказал. Но в жизни так не бывает. Да и обычаи какие-то странные, нам чуждые. И потом, как же Искра – допустим, силой не поведут, но каждый день слушать вот такие уговоры? Нет, какой уж тут покой, надо уходить отсюда.
Я уже собирался гасить свечу и спать, когда в горницу проскользнула она. Искра.
Глаза у неё блестели, пальцы теребили край футболки. Постояла, посмотрела на меня — и вдруг шагнула вплотную, положила ладони мне на грудь и потянулась губами к моим губам. Мы поцеловались.
А потом я мягко перехватил её за плечи и отстранил.
— Искра… Не сейчас и не так.
Она отшатнулась, будто я её ударил.
— Ну конечно, — голос у неё зазвенел. — Не сейчас и не так. Ты вообще живой, нет? Чурбан ты бесчувственный!
Она развернулась и вылетела вон, хлопнув входной дверью.
Из спальни на шум вышел Ефим — стоял с кружкой воды и смотрел вслед.
— Чего это она? — он кивнул на хлопнувшую дверь.
Видимо, все еще не спал и слышал наш с Искрой разговор.
— Ерунда. Перенервничала за день. Пусть пройдётся, воздухом подышит.
Ефим не спешил уходить. Отхлебнул из кружки, помолчал.
— Ты, Беркут, вот что... Не моё это дело, конечно. Только я старый, я вижу: девка к тебе тянется. Давно уже. Мечется, места себе не находит — то к тебе, то от тебя. Оно и понятно, кругом смерть одна, ей за кого-то держаться надо.
— К чему ты это?
— К тому. Взаимности, если у тебя к ней нет — твоё право, я не сват. Только тогда и надежды ей не давай. Ни словом, ни делом. А то будет девка сохнуть да маяться, а от такой маяты люди глупости делают.
Я помолчал. Ефим смотрел на меня без осуждения спокойно, по-стариковски.
— Она хорошая… и мне дорога, — сказал я. — Но не в том смысле.
— Вот и скажи ей это. Не сегодня — сегодня уж, вижу, наговорились. Но скажи. Честно — оно всегда лучше, чем никак.
Он допил воду и ушёл к себе.
***
Прошло с четверть часа — Искра не возвращалась. Я подождал ещё. Потом вышел на крыльцо, осмотрелся. Двор был пуст, над селом стояла глухая деревенская темень.
Сначала искал сам: обошёл двор с фонариком, выглянул за ограду, позвал — сперва вполголоса, потом в полный. Тишина. Тогда растолкал Филина с Ефимом, и профессора, и мы прочесали улицу, соседние проулки. Искры не было нигде.
Пошли к Прохору. Тот открыл – заспанный, в исподней рубахе, выслушал, и лицо его вытянулось, стало озабоченным.
— Пропала? Батюшки. Да как же так... Конечно, поможем, сейчас сыновей подниму.
Давид вышел взлохмаченный, зевающий. Акимушка на зов отца отозвался не сразу, а когда вышел, я отметил, что по нему и не скажешь, что только что из кровати выдернули.
Искали с час, наверное, обошли село из конца в конец, посветили в сараях и банях, покричали у забора. Село спало мёртвым сном — ни огонька в окнах, ни звука. И только тут я сообразил, что меня всё это время царапало: за весь вечер и всю ночь ни разу не залаяла собака. Собак в этом селе почему-то не держали вовсе.
— В лес ушла… — предположил Филин.
— Вот, что, гости дорогие, — сказал наконец Прохор. — Ночью в лесу искать — только людей губить: темень, да и бессловесные, не ровён час... Утром я всю деревню подниму, каждый куст прочешем. А сейчас — спать. Может, она и сама вернётся, если позвдорили, так остынет и придёт.
— Нет. Спите, ваше дело, — сказал я. — А я продолжу.
Все разошлись по домам, а я уселся на скамейку у нашего дома, вслушиваясь в ночь, потом поднялся и пошёл обходить деревню ещё раз. Бродил вдоль самых домов, останавливаясь у окон и дверей, прислушиваясь.
У третьей или четвёртой избы я услышал крики.
Женский голос — сдавленный, прерывистый. Сердце ухнуло: Искра! Я взлетел на крыльцо, рванул дверь, та оказалась незапертой. Ввалился внутрь, шаря лучом фонарика по горнице.
Луч упёрся в кровать. На кровати, в сбитой перине, сидели мужик с женой — в чём мать родила. Баба взвизгнула и рванула на себя одеяло, мужик, путаясь в одеяле, заслонил её плечом и вытаращился на меня, часто моргая от света.
— Ты... это... чего?.. — сипло выдавил он.
— Прошу прощения, — я опустил фонарик. — Обознался. Показалось — зовут на помощь.
— Иди отсюда, ирод!.. — пискнула баба из-под одеяла.
Я вышел, притворив за собой дверь со всей возможной деликатностью. Постоял на крыльце, приходя в себя. М-да. Хоть какая-то жизнь в этом селе шла своим чередом.
