Читать «Сахарная империя. Право сильного» — Юлия Арниева онлайн
Страница 14 из 29
— Ковер ни при чем. Подойдите, пожалуйста, и приложите пальцы вот сюда.
— Пальцы?
— К бумаге.
Миссис Грант посмотрела на меня, затем на Артура.
— Не ищите поддержки у меня, — предупредил он. — Я уже приложил и, как видите, пока жив.
Это, видимо, послужило достаточной рекомендацией. Миссис Грант подошла к столу и сделала все как я велела. Когда я смела сажу и придвинула ей лупу, миссис Грант молчала не менее полуминуты.
— Это, миледи, — сказала она наконец, — на моей памяти самая странная вещь, какую я видела в этом доме.
— И что вы о ней скажете?
— Скажу, что у меня на среднем пальце рубец от ножа. Двадцать два года ему. И он тут виден.
Она была права. Под лупой узор шел ровно, а посредине его пересекала белая полоса, где кожа затянулась гладко.
— Значит, узор не стирается с годами, — негромко сказал Артур, задумчиво постукивая пальцем по набалдашнику своей трости.
К половине третьего у меня на столе лежал лист, разграфленный карандашом на клетки, и в каждой клетке стоял оттиск, подписанный именем: миссис Грант, обе руки. Бриггс. Джейн. Сара, которая от волнения приложила пальцы дважды и оба раза смазала. Пегги. Сам Эдмунд, вырвавшийся от мистера Эймса на шум и не отступивший, пока не был допущен к саже.
Набралось несколько десятков отпечатков, и среди них не нашлось двух одинаковых. Я разглядывала их под лупой, пока не заболели глаза, и постепенно начала замечать другое. При всем различии в рисунках что-то повторялось. У одних линии закручивались в середине, у других ложились петлей, уходящей вбок, у третьих поднимались дугами, одна над другой, словно борозды на вспаханном поле. Но стоило положить рядом два похожих отпечатка и присмотреться внимательнее, как сходство исчезало. Одна петля была уже другой, дуга поднималась выше, линии сходились и расходились каждая по-своему. Похожими они были лишь на первый взгляд — примерно так же, как бывают похожи незнакомые лица.
Артур взял разграфленный лист, поднес к свету и долго водил по клеткам лупой.
— Ну хорошо, — произнес он наконец. — Положим, вы правы и у каждого человека своя рука, как свое лицо. Положим даже, что след остается на всем, за что человек берется. — Он опустил лист. — Что вы намерены с этим делать, Катрин?
— Назначить встречу с одним человеком, — ответила я, думая о том: на сколько лет вперед я только что сделала открытие, которого в этом времени еще не существовало.
Записку Форду я написала тут же, при Артуре. Получилось всего несколько строк: дама будет признательна… дело не терпит бумаги. Дик, явившийся за ней, оглядел мои серые от мела пальцы, перевел взгляд на заваленный листами стол, но вопросов задавать не стал и через минуту исчез.
Правда, на ответ я особенно не рассчитывала. В прошлый раз между запиской и встречей прошло три дня, теперь же до отъезда оставалось меньше суток, и к полудню завтра мы должны были быть уже далеко от Лондона.
Артур отправился вниз вершить последний смотр сундукам и Питерсу, а я принялась разбирать ящики стола, отделяя то, что поедет со мной в Норфолк, от того, что можно оставить в Лондоне. Листы с отпечатками я повертела в руках, не решив, к какой из двух стопок их определить, и положила отдельно, после чего добралась до нижнего ящика, где обнаружилось перо, которое я безуспешно искала последние две недели.
Я как раз пыталась вспомнить, зачем мне понадобилось искать именно его, когда в дверь постучала миссис Грант.
— Миледи, там стряпчий. От мистера Финча, с бумагами. Говорит, велено передать вам в руки.
— Стряпчий?
Я выпрямилась, машинально оглянувшись на стол. Все бумаги Финча мы подписали еще во вторник, никаких новых я не ждала, да и сам он при последней встрече не обмолвился ни о чем, что требовало бы присылать ко мне человека.
— Хорошо, пусть поднимется. И скажите Норту, пусть будет поблизости.
Через минуту в кабинет вошел мужчина, каких на улицах возле Темпла встречалось по дюжине за один квартал: немолодой, в темном, порядком ношенном сукне, с плоской папкой под мышкой. Он скупо поклонился от дверей, сделал два шага и остановился, дожидаясь, пока миссис Грант выйдет из кабинета, и только когда дверь за ней закрылась, поднял глаза.
— Эм... мистер Форд...
— Графиня. Прошу простить за вольность. Стряпчих пускают всюду и редко запоминают, а ваша записка не располагала к промедлению.
Я невольно посмотрела на часы.
— Вы застали меня врасплох.
— На это я и рассчитывал.
Он положил папку на край стола и оглядел оставшиеся после опытов листы, баночку с мелом, кисть и лупу.
— Итак, графиня? В прошлый раз дело, не терпевшее отлагательств, отправило одного лорда любоваться Парижем, а одного герцога — Гибралтаром. Боюсь, вы сами приучили меня ожидать многого.
— Тогда судите сами, — сказала я и, сняв с каминной полки поднос, протянула ему. — Подержите, будьте добры. Несколько секунд, больше от вас ничего не требуется.
Форд взял поднос, перевернул, оглядел с обеих сторон, словно вполне допускал, что я могла спрятать в нем нечто заслуживающее столь срочного вызова, и вернул мне, не задав ни единого вопроса.
Я положила поднос дном вверх и посыпала мелом то место, которого только что касались его пальцы, а затем осторожно прошлась кистью, снимая лишнее, пока на потемневшей поверхности один за другим не проступили четыре белесых овала.
— Ваша правая рука, мистер Форд. Взгляните.
Он взял протянутую лупу и долго разглядывал тонкие линии, проступившие на серебре, потом перевел взгляд на собственные пальцы, словно впервые обнаружил на них нечто заслуживающее внимания, и только после этого придвинул к себе разграфленный лист с остальными отпечатками, проходя по клеткам сверху вниз с той же сосредоточенностью, с какой другой человек читал бы ведомость.
— Кто еще знает?
— Те, чьи здесь руки. Для них это всего лишь домашняя забава.
— Пусть так и останется.
Форд снова склонился над листом и несколько мгновений сравнивал соседние клетки.
— Двух одинаковых не нашли?
— Ни одного. И, похоже, рисунок сохраняется годами: у миссис Грант на среднем пальце рубец от ножа, которому двадцать два года, и сам шрам виден прекрасно, но линии вокруг него остались прежними. Следы обнаруживаются на бумаге, стекле, полированном дереве, металле, словом, на всем достаточно гладком, чего касались пальцы. На светлом я использовала сажу, на темном мел, а лишнее снимается мягкой кистью.
— Долго сохраняются?
— Этого я не проверяла, но полагаю, до тех пор, пока поверхность как следует не вытрут.
Форд еще некоторое время разглядывал поднос, поворачивая его к окну и обратно, затем отложил лупу и снова опустил взгляд на лист с именами домашних.
— И давно вы этим занимаетесь?
— Около двух часов.
Он уже собирался снова опустить глаза к листу, но остановился и посмотрел на меня внимательнее.
— Двух часов?
— Приблизительно. Горничная испачкала сажей мои бумаги, и я заметила, что каждый ее палец оставил на них свой рисунок. Тогда посмотрела на собственные, попробовала получить отпечатки уже намеренно и, обнаружив то же самое, решила проверить, что получится у остальных.
Форд медленно перевел взгляд на стол, где после наших опытов остались баночка с мелом, кисть и несколько испорченных листов, потом на мои руки, на которых серое все еще въелось возле ногтей, и лишь после этого снова взял лупу.
— Позвольте тогда спросить иначе, графиня. Откуда вы знали, что именно следует искать?
— Не знала. Увидела различие и решила проверить, случайность ли это.
Форд ничего не сказал и вернулся к листу, теперь уже задерживаясь на каждом отпечатке дольше, чем прежде; один раз передвинул его ближе к свету, сравнил две соседние клетки, затем третью и только после этого отложил лупу.
— Продолжайте.
— Представьте письмо, которое кто-то подбросил в чужой дом. Вещь, взятую со стола человеком, которому не следовало к ней прикасаться. Бокал, поданный перед тем, как его содержимое отправило кого-нибудь на тот свет. Если поверхность не трогали после, на ней может остаться рука того, кто это сделал. Не имя, разумеется. Но если у вас есть человек, с которым можно сравнить...
— Тогда имя появляется, — Форд аккуратно положил разграфленный лист перед собой и выровнял по краю стола.
— Именно.
— Люди моего ремесла живут тем, что человек всегда что-нибудь после себя оставляет. Долг, письмо, свидетеля, которого не заметил, лавочника, который помнит его лицо. Я полагал, что перечень мне известен.
Он чуть склонил голову.
— И вы отдаете это мне...
— Единственному человеку в Англии, которому оно сейчас действительно пригодится.
— Цена?
— Никакой. Считайте памятным подарком.
На этот раз пауза длилась чуть дольше обычного. Форд прекрасно помнил собственные слова. Уголок рта едва заметно дрогнул, и на мгновение в лице появилось редкое, но настоящее удовольствие, которое я уже однажды у него видела.
— Туше, графиня. Второй раз плачу собственной монетой.
Знакомый стук трости донесся из коридора за мгновение до того, как открылась дверь и в кабинете снова появился Артур, явно вернувшийся сообщить о результатах последнего смотра перед отъездом. Увидев возле моего стола незнакомого мужчину, он остановился и перевел взгляд с Форда на меня.
— Артур, позвольте представить вам мистера Форда. Мистер Форд — мой муж, граф Хавершем.
Форд поклонился.
— Милорд.
Артур ответил с той мерой учтивости, которая не позволяла придраться ни к одному движению и в то же время не обещала ни капли лишнего расположения, после чего прошел к креслу у камина и сел, положив обе руки на набалдашник трости. Вопросов он не задал, однако смотрел на моего гостя с таким спокойным вниманием, что я почти пожалела Форда, хотя меньше всего на свете этот человек нуждался в моей жалости.
Форд, в свою очередь, словно не заметил ничего необычного ни в появлении графа, ни в его молчании и, закрыв папку, взял ее под мышку.
— Не смею долее задерживать вас, графиня. Завтра вам предстоит дальняя дорога.
У двери он снова стал тем самым неприметным стряпчим, который меньше четверти часа назад поднялся по моей лестнице и которого миссис Грант, случись ей встретить его через неделю на улице, едва ли удостоила бы второго взгляда.
— Я говорил вам однажды, что редко удивляюсь. Издержки ремесла. Сегодня вы их возместили сполна. Доброй дороги в Норфолк.
Он уже взялся за ручку, когда взгляд его скользнул к оставшемуся на столе листу.
— И положите сверху что-нибудь скучное. Счета за свечи вполне подойдут. Бумаги, которые лежат на виду, обыкновенно читают последними.
Форд поклонился и вышел, а мы с Артуром молчали, пока его шаги спускались по лестнице, пока внизу открывалась, а затем закрывалась входная дверь и дом снова не затих.
— Хм... и почему я не удивлен, — задумчиво протянул Артур, все еще поглядывая на закрытую дверь.
— Чем именно?
Он, наконец, повернулся ко мне.
— Катрин, вам известно, что около полугода назад мистера Форда произвели в рыцари и обращаться к нему теперь следует сэр Ричард Форд? Об этом писали все газеты.
— Это мне было не известно.
— Я так и понял. — Артур удобнее устроил трость между коленями. — Человек, под началом которого находится добрая половина сыщиков Лондона и некоторое число людей похуже сыщиков, человек, которого министры принимают без доклада, является по вашей записке через два часа, в поношенном сюртуке, с папкой стряпчего под мышкой, и раскланивается так, будто всю жизнь только и делал, что разносил бумаги.
Он посмотрел на меня поверх трости.
— Нет, Катрин. Меня совершенно не удивляет, что вы с ним знакомы. Меня восхищает, что он, похоже, считает это знакомство полезным.
Глава 8
Последние две мили Эдмунд почти не отлипал от окна. Он открыл его, невзирая на дорожную пыль, высунулся наружу настолько, насколько позволяли приличия и моя рука, время от времени хватавшая его за пояс, и теперь объявлял каждую знакомую примету, будто без его помощи кучер непременно пропустит поворот и увезет нас обратно в Лондон.
— Мельница Гудвина! Миледи, смотрите, крыло починили, — сообщил он, вытянув шею. — Вон то, светлое. А раньше было темное и сломанное.
— Вижу, сэр, — ответила я и снова потянула его за сюртук, когда колесо попало в выбоину и Эдмунд опасно качнулся вместе с каретой.
Он послушно втянулся внутрь, но лишь затем, чтобы через несколько мгновений указать на луг за живой изгородью.
— А это чей? Хавершемский? — спросил он, обернувшись к деду, и, дождавшись величественного кивка, немедленно вернулся к окну. — Наш луг, — объявил он уже деревьям с глубоким удовлетворением собственника.
Артур сидел напротив, вытянув ноги, и наблюдал за внуком с довольным выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он находил новый повод собой гордиться и полагал, будто никто этого не замечает.
— Сэр, если вы намерены вступить во владение поместьем таким способом, предупреждаю заранее: вас сдует, — заметил он, когда Эдмунд в третий раз перевесился через дверцу. — Придется останавливать карету и искать наследника в канаве, а мне совсем не хочется останавливаться в двух милях от собственного дома.
Эдмунд нехотя сел на место, поправил лежавший на коленях сверток и продержался ровно до следующего поворота, за которым начиналась дубовая аллея. Тут выдержка ему окончательно изменила, однако вместо того, чтобы снова полезть в окно, он вдруг посмотрел на сверток и нахмурился.
— Миледи, а матушке понравится? — спросил он, проведя пальцем по одному из окончательно истрепавшихся сгибов бумаги.
Подарки он вез на коленях почти всю дорогу и за два дня успел развернуть их столько раз, что первоначальный вид упаковки можно было восстановить разве что по памяти. Для Берит там лежали черепаховый гребень с Бонд-стрит и коробочка засахаренных фиалок; Уильяму предназначался деревянный волчок с красной полосой и половина имбирного пряника, которая после Тетфорда окончательно превратилась в горсть липких крошек, но была бережно завернута отдельно и потому все еще считалась подарком.
— Полагаю, гребень понравится ей чрезвычайно, — заверила я, поправляя ленту, которую он опять развязал.
— А фиалки? Она их никогда не пробовала. В Филадельфии таких не делали, — напомнил Эдмунд и осторожно потряс коробочку возле уха, проверяя, не произошло ли с содержимым за последнюю четверть часа чего-нибудь непоправимого.