Lanpirot "Кремлёвский кудесник#2"

- Слушай, старичок, - спросил я своего лаборанта, - а ты не в курсе, когда меня выпишут? Я себя, вроде бы, отлично чувствую.

– Я слышал краем уха, - сообщил мне Дынников, - не раньше, чем через неделю, если динамика будет положительной. Но можно и раньше, дня через три, если Яковлев даст добро, - поделился секретом Лёва. - Больница ведомственная – лишнего никто держать не будет.

– Дружище, - проникновенно попросил я Дынникова, - потряси Яковлева. Добейся выписки через три дня. Скажи, работы валом, а без меня никак.

– Оно так и есть – без тебя никак! Но три дня? – Лёва явно сомневался. – Ты же только-только в себя пришёл.

– Лёв, я тебя как друга прошу!

– Хорошо, – Лёва тяжко вздохнул. – Я поговорю и с Яковлевым, да и с главврачом заодно. Он, кстати, нам обязан… А… Ты и этого не помнишь… Родь, можешь полежишь, полечишься, как следует?

– Лева, да я тут с ума сойду! В общем, ты меня вытаскивай, а я немного посплю – притомился что-то. Скажи врачу, пусть обход немного попозже сделает… - И я широко и демонстративно зевнул.

– Конечно-конечно! - Лёва кивнул, поправил одеяло и вышел. Я остался один. За окном только-только разгорался новый день и шумел просыпающийся город Москва образца 1979 года. Город, который еще не знал, что стоит на пороге больших перемен. Город, который мог пойти двумя путями: к распаду и хаосу или к новому расцвету.

«Лана,– мысленно обратился я к нейросети. – Покажи мне текущий статус восстановления системы».

В углу зрения, прямо на сетчатке, возник полупрозрачный интерфейс. Зеленые цифры и графики. Они слабо мерцали, словно им не хватало энергии.

«Восстановление ядра: 43%.

Доступ к архивам памяти пользователя: 80%.

Доступ к памяти реципиента (Гордеев): 12%.

Функционал управления внешними устройствами: ограничен».

«Почему так мало памяти Гордеева?»– спросил я.

«Повреждения при аварии затронули гиппокамп1[1 - Гиппокамп — это парная структура головного мозга, расположенная в височных долях, играющая ключевую роль в формировании эмоций, навигации в пространстве и, прежде всего, в консолидации памяти — переходе информации из кратковременной в долговременную. Он работает как «фильтр», решая, что запомнить, а что забыть.]носителя. Я восстанавливаю данные постепенно, используя триггеры. Вам нужно больше взаимодействовать с его вещами, посещать знакомые ему места, общаться с близкими ему людьми».

«Понял, есть еще над чем работать… Но сейчас, прости, я устал».

«Пока вы отдыхаете, я занимаюсь восстановлением вашей физической формы».

«Спасибо, Лана! Чтобы я без тебя делал? Отвечать не надо – это риторический вопрос».

«Я поняла, - отозвалась нейросеть. – Отдыхайте, босс»,- произнесла она с явной подковыркой, но на ответную шутку у меня просто не было сил.

Я закрыл глаза. Боль в теле усиливалась, стоило мне расслабиться. Сломанные рёбра ныли, голова пульсировала. Да и вообще состояние было не очень. Тяжелая, вязкая темнота начала наползать на сознание, заглушая боль и стирая границы между реальностью и миром сна.

И вдруг боль исчезла. Вместо запаха хлорки и старой штукатурки я вдохнул полной грудью удивительно чистый воздух, пахнущий озоном после весенней грозы и цветущей липой. Я открыл глаза и замер - это была не брежневская Москва 1979 года, и не город моей родной реальности, которую я знал. Это был город будущего. Того самого будущего, которое я видел в нестабильной «Ветви Бета».

Небо было непривычно голубым, без серой пелены смога. Вдоль проспекта, вместо унылых панельных пятиэтажек, возвышались стройные башни из стекла и светлого камня, сплошь увитые зеленью. Архитектура сочетала в себе монументальность советского стиля и легкость футуризма.

Никакой навязчивой рекламы, никаких кричащих вывесок на иностранных языках - только лаконичные названия учреждений на русском языке: «Институт Кибернетики», «Центр Здоровья», «Дом Культуры», «Дворец пионеров».

Мимо плавно проехал автомобиль. Это была «Волга», но не та, что я знал в своём времени. Обтекаемый кузов, отсутствие выступающих деталей, тихий электрический гул вместо рёва двигателя. Настоящая машина будущего! На капоте сияла эмблема - стилизованный геральдический щит, увенчанный зубцами кремлевской стены, на щите в красном поле — золотой олень и логотип "ГАЗ".

И вообще, вокруг было полно советских автомобилей, которые ничуть не уступали заграничным аналогам. Рядом остановился автобус. Люди заходили спокойно, без толчеи. Их лица были спокойными и уверенными, без всякой тревоги о завтрашнем дне. Я подошел к широкой витрине ближайшего магазина, торгующего электротоварами. Там стояли компьютеры.

На корпусах изящных моноблоков с плоскими экранами горели надписи: «Электроника», «Рубин», «Протон» - и это только то, что я увидел сквозь витринное стекло. Рядом лежали смартфоны — тонкие пластины из матового стекла. На этикетках гордо красовалось: «Сделано в СССР. Знак Качества».

Это был мир мечты, мир всеобщего изобилия для всех граждан страны, а не отдельных личностей. Мир, где Чернобыль остался просто названием города на карте, а не символом катастрофы. Мир, где не было войн на окраинах великой страны, потому что «Красная империя» крепко стояла на ногах.

Я шел по улице, и люди мне улыбались. А я улыбался им в ответ. И от этих улыбок становилось тепло на душе. Впереди, на площади, я увидел памятник. Не узнать этого человека я не мог – это был Яковлев. Но не генерал-майор КГБ из 1979 года, а уверенный в себе государственный деятель.

Подпись на постаменте гласила:

«Эдуард Николаевич Яковлев. Генеральный секретарь ЦК КПСС. Архитектор «Нового Века».

Я почувствовал гордость. Не за себя лично, а за причастность. За то, что мои знания, мои усилия, моя жертва привели к этому. Здесь не было олигархов, скупающих заводы. Здесь не было пьяных на улицах в обеденное время. Здесь была система, которая работала. Справедливость в этом мире была не лозунгом на плакате, она была частью каждого из этих людей.

Я хотел остаться здесь. Хотел вдохнуть этот воздух еще раз, запомнить каждый оттенок этого неба. Я сделал шаг вперед, протягивая руку к этому свету... Но картинка начала дрожать. Как тогда, на кладбище. Памятник исчез. Стекло витрины магазина пошло трещинами. Голубое небо начало сереть, затягиваться свинцовыми тучами.

— Нет! — хотел крикнуть я, но голоса не было.

Мир «Ветви Бета» не удержался. Он был слишком красив, слишком идеален и утопичен, чтобы стать реальным. Он растворялся, как утренний туман под лучами жесткого солнца действительности. Но, не зря же опять оказался в прошлом? Значит, я должен пытаться вновь и вновь, чтобы эта мечта стала по-настоящему стабильной. И я сделаю это…

А потом пришел сон. Настоящий. Без сновидений.

Глава 3

Боль разбудила меня раньше утреннего обхода. Она не пришла внезапно, а нарастала медленно, словно пробуя меня на вкус. Сначала появилось тупое давление в груди, будто мои рёбра стянули слишком узким металлическим обручем, да таким, что не продохнуть.

Затем прострел в левом предплечье - тяжёлый, ноющий импульс, идущий от загипсованной руки прямо в мозг. Голова тоже разболелась, но уже не так критично, как три дня назад, когда я очнулся в этой самой палате после комы. Я открыл глаза, заметив в нижнем правом углу привычно мерцающие мягким зелёным светом цифры интерфейса: 07:14, 16.09.1979.

«Доброе утро, Владимир!– раздался чарующий голос Ланы в моей голове. - Фаза ночной регенерации завершена. Эффективность восстановления костной ткани за ночь: 2%».

«Всего два процента? Я думал, что ты сможешь лучше, быстрее… И еще сделай что-нибудь с головной болью», - попросил я, поморщившись.

«Я уже работаю над этим,- мгновенно отреагировала Лана. - Головная боль вызвана остаточным отёком тканей после черепно-мозговой травмы и спазмом сосудов. Я временно блокирую передачу болевых сигналов в таламусе2[2 - Таламус («зрительный бугор») — парная структура серого вещества в центре головного мозга (часть промежуточного мозга), действующая как главный ретранслятор и «фильтр» сенсорной и двигательной информации, направляющейся в кору больших полушарий. Он обрабатывает почти все сигналы чувств (зрение, слух, осязание), кроме обоняния, регулируя уровень сознания, сон и бодрствование. Таламус играет ключевую роль в обработке и передаче болевых сигналов (ноцицепции) от периферических тканей к коре головного мозга. Это центральная станция переключения, где болевая информация фильтруется и модифицируется, прежде чем стать осознанным.]и нормализую кровообращение в области шеи и затылка».

Я почувствовал, как внутри черепа словно кто-то выключил назойливый гул. Напряжение в висках отступило, уступая место приятному, прохладному онемению. Будто кто-то приложил к раскалённому лбу холодный компресс, только изнутри.

«Это не навсегда,- предупредила нейросеть. - Полная блокировка мешает диагностике и дальнейшему восстановлению после черепно-мозговой травмы. На данный момент уровень боли снижен до 2 из 10».

«Спасибо, родная!- мысленно «выдохнул» я. - Иногда забываю, насколько ты у меня продвинутая».

«Я многофункциональный интерфейс, Владимир. И помните: любое вмешательство в биологические процессы вашего организма, в том числе и обезболивание, требует ресурсов. Энергию мне приходится брать из ваших жировых запасов. Так что позавтракайте как можно плотнее».

Гул в ушах окончательно стих. Осталась лишь тяжесть в затылке, но она уже не давила, не требовала внимания. Я облегчённо вздохнул. Боль имелась, но теперь она была лишь «фоном», почти не влияющим на ясность сознания.

«Что касаемо 2% восстановления костной ткани… Для одной ночи - это очень хороший результат. В обычных условиях,- продолжила нейросеть, и её голос приобрёл лекторский оттенок, - сейчас вы бы находились в завершающей стадии воспаления. Первые семь дней костная мозоль не растёт вообще. Ноль процентов. Организм лишь убирает обломки и готовит фундамент».

Я мысленно присвистнул, действительно отличный результат! После аварии еще и недели не прошло.

«В норме костная ткань прирастает на 0,1–0,25 мм в сутки. Но я стимулирую остеобласты и ускоряю метаболизм кальция. Поэтому два процента за ночь — это не просто хорошо. Это форсирование процесса в три раза быстрее клинической нормы. Однако не рассчитывайте на чудеса».

Черт, а так хотелось бы стать неуязвимым! Регенерировать мгновенно, как какой-нибудь вампир или оборотень из многочисленных фантастических саг.

«Я, конечно, постараюсь ускорить процесс регенерации,- заверила меня Лана, - но впереди ещё недели минерализации. Я, как могу, оптимизирую биологические процессы, Владимир. Но для строительства кости нужен материал. Кальций, белок, коллаген. Если их нет в крови, мне неоткуда брать строительные блоки. Я не могу создавать материю из воздуха».

Ну, да материал «для строительства» необходим. Мне ли, как врачу, этого не знать? Я попытался сесть. Диафрагма напряглась, рёбра отозвались резким уколом справа, будто кто-то ткнул туда раскалённой спицей. Я зашипел, хватаясь правой рукой за край кровати. Голова закружилась. Слабость в ногах была такой, что казалось, будто они сделаны из ваты, пропитанной свинцом.

«Рекомендую избегать резких движений,- сообщила Лана. – Всё еще возможно смещение фрагментов ребер».

Дверь открылась без стука. Вошёл Лёва. Он выглядел так, будто не спал всю ночь: глаза красные, рубашка помята, щетина клочьями. В одной руке он держал поднос, в другой катил перед собой сверкающую металлом конструкцию – инвалидное кресло.

- Доброе утро, Родь, - он поставил поднос на тумбочку. Запах тёплого хлеба и чая ударил в нос, вызвав внезапную тошноту. - Как спалось?

- Привет, Лёва! – ответил я. – Бывали ночи и поспокойнее.

Я посмотрел на завтрак. Манная каша, кусок белого хлеба, чай с лимоном. Лана тут же подсветила тарелку красным контуром в интерфейсе: «Критическая нехватка белка. Кальций не усвоится. Углеводы избыточны».

- Лёв… - Я подвинул тарелку к себе и тут же заработал ложкой – жрать хотелось неимоверно. Лана основательно подстёгивала мой метаболизм. – Мне бы творога еще… Пару яичек, там… И от бутера с котлетой не откажусь!

Лёва изумлённо моргнул, глядя как с треском за ушами я рубаю манную кашу.

- Родь, это ж больница, - напомнил он мне. - Здесь у каждого своя диета…

- Мне восстанавливаться нужно, - прочавкал я набитым ртом. – Будь другом, спроси в столовке… Хотя бы творогу… Пожирнее… Кальция для костей не хватает - нужен строительный материал, Лев. Понимаешь?

Лёва замялся, посмотрел на мой гипс, на то, как я морщусь при каждом вдохе.

- Ладно, сейчас попробую на кухне попросить…

Он отошёл к двери, но тут же вернулся, кивнув на блестящую конструкцию, которую прикатил к кровати.

- Кстати, это тебе. От Эдуарда Николаевича.

Я посмотрел на инвалидную коляску. Она выглядела чужеродно в этой обшарпанной палате с облупленным потолком. Хромированные диски, пневматические шины, мягкое чёрное сиденье из кожи, маркировка на немецком.

- «Отто Бок», ФРГ, - прочитал я на шильдике.

Сразу видно – импортная штукенция, таких в Союзе не производят. Но я постараюсь, чтобы в будущем мы не стояли с протянутой рукой. И ведь хватает у нас в стране и металла, и кожи, и резины. Только вот отчего-то такие изумительные, удобные и функциональные вещи, почему-то тянем из-за бугра.

- Из западной Германии, - пояснил Лёва, поймав мой взгляд. — Яковлев лично для тебя выпросил.

- Спасибо ему, — тихо сказал я, проведя рукой по холодному металлу рамы.

- Я сейчас, - сказал Дынников и скрылся за дверью.

А я набросился на остатки манной каши. Пока он ходил я вылизал тарелку, срубал хлеб с маслом, и выдул чай. Через десять минут Лёва вернулся с тарелкой творога, двумя варёными яйцами и стаканом густой сметаны, в котором стояла ложка. При виде новой пищи, Лана одобрительно подсветила её зелёным, я сметал всё это за минуту, как не в себя.

- Вот еще… Протянул мне Дынников коробку с каким-то лекарством.

Лана мгновенно просканировала этикетку через зрительный нерв.

«Osteo-Complex, ФРГ. Хелатный кальций, витамин D3. Биодоступность препарата высокая. Одобрено к применению».

- Тоже Яковлев достал? — спросил я, пряча коробку в карман больничной пижамы.

- Да. Сказал, чтобы ты быстрее в строй встал.

- Ну, а то! – хохотнул я. - Сам Леонид Ильич заинтересовался нашей работой.

После завтрака ко мне нагрянул консилиум врачей. Ничего нового, чего бы я и без них не знал, они мне не сказали. Чего-то они мне там пытались втолковать, но я их не слушал. Как говорится: да ладно, я и сам милиционер3[3 - Перифраз культовой цитаты культовой цитаты Виктора Багрова по кличке «Татарин» (в исполнении В. Сухорукова) из фильма «Брат 2».]… э-э-э – вернее, врач. Да еще и с супернавороченной нейросетью в голове.

- Не забывайте: режим работы - щадящий, товарищ майор, - сказал мне напоследок Сорокин. – Никаких серьёзных нагрузок. Кости еще не срослись, хотя динамика сращивания у вас просто поразительная!

- Спасибо, доктор! – сердечно поблагодарил я врача. – Постараюсь выполнять все рекомендации.

- Вот и хорошо, вот и здорово! Хотя, я бы подержал вас в больнице еще недельку, а лучше две…

- Прекрасно вас понимаю, - натужно улыбнулся я. – Но я и так провалялся больше, чем хотелось бы… Работы невпроворот!

- Берегите себя, а я вас больше не задерживаю, Родион Константинович! – вручил мне документы на выписку Сорокин. - Выздоравливайте! – И мы пожали друг другу руки.

Спуск на лифте, выезд на крыльцо. Хорошо, хоть в травматологии были оборудованы пандусы для колясок. У подъезда уже стояла чёрная «Волга». Водитель, всё тот же Николай, открыл заднюю дверь. Пересадка из коляски в машину далась несколько тяжелее, чем я себе это представлял.

Лёва и Николай поддерживали меня под локти, но, когда я переносил вес тела, правая нога предательски дрогнула. Я зашипел от боли в поломанных рёбрах, когда кузов качнулся на кочке при посадке, а я завалился набок. Не поспешил ли я с выпиской?

«А я предупреждала, Владимир,- включила режим «заботливой жёнушки» Лана, - ваш организм еще далек от полного восстановления!»

«Мы пскопские, мы прорвёмся, Лан!»

- Потерпи, Родь… - Лёва сел рядом, и усадил меня поудобнее, придерживая за плечо. – Ехать недолго.

«Волга» выехала на проспект. Москва встречала нас осенним утренним солнцем. Сентябрьский воздух был удивительно чистым, прозрачным. Я смотрел в окно, и сердце сжималось от странного чувства. Город казался светлым, уютным и упорядоченным. Широкие проспекты, утопающие в зелени деревьев, еще не одевшихся в разноцветные осенние наряды.

Мимо плыли витрины с лаконичными надписями: «Продукты», «Книги», «Ателье». Никакой кричащей рекламы, никакой спешки и той нервной суеты, которая будет характерна для моего времени.

«И ведь никто из них еще не знает, даже не представляет, что через десяток лет этот, вроде бы незыблемый порядок начнёт сыпаться. Что эти витрины опустеют, а улицы заполнят лотки, ларьки, торговцы, бандиты и хаос. Сейчас в СССР все живут в иллюзии вечности. Даже власть предержащие… Если я не вмешаюсь… Если не стабилизирую Ветвь Бета…»

- Как там в институте? — спросил я Лёву, чтобы отвлечься от этих мыслей.

- Работа идёт, - дожил Дынников. - Разуваев не спал всю ночь – отчёт составлял. Миша протестировал оборудование. Всё готово к твоему возвращению.

- А про утерянную ленту что-нибудь есть? - Я старался, чтобы мой голос звучал небрежно, но внутри всё сжалось в холодный комок. Если кто-нибудь додумается её расшифровать, и это будет не Яковлев, а наши, а, например, наши враги, вообще неизвестно, куда может повернуть этот мир.