— Приятно встретить специалиста. Диплом на стене или тоже смонтирован?
— Ты хотел, чтобы он признал тебя.
— Я хотел, чтобы он не стрелял.
— Поэтому назвал его папой.
Я сжал зубы. Лис знал и это.
— Люди в камере говорят странные вещи.
— Особенно правдивые.
— Даже если Максим мой биологический отец, это не превращает его в человека, который меня вырастил. Этого человека нет. И для меня ничего не изменит ни его кровь, ни ваше враньё.
— Но ты защищаешь его.
— Я защищаю маму. Между этими действиями пропасть.
— Она сама эту пропасть не видит. Для Дарины Максим всегда будет важнее здравого смысла. Возможно, важнее детей.
Я ударил ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, вода выплеснулась на папку.
— Не смейте.
Лис спокойно промокнул бумагу салфеткой.
— Вот она, настоящая боль. Не в том, что отец отказался от тебя. В том, что мать снова выберет его.
Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника, потому что в его словах жила та детская заноза, которую я никогда не вытаскивал. Мама любила нас яростно, самоотверженно, но Максим был её незаживающей раной. Иногда казалось: если он однажды позовёт из могилы, она пойдёт на голос, даже понимая, что оставляет нас на берегу.
Я позволил этой боли проступить на лице. Не всю — только ту часть, которую Лис хотел увидеть.
— Значит, я должен убрать его, чтобы она наконец выбрала нас?
— Ты должен убрать опасного командира, который уже приказал уничтожить вашу семью.
— А заодно освободить её от мужчины, которого она не способна разлюбить.
— Иногда спасение выглядит как предательство.
— Эту фразу вы повторяете перед зеркалом?
— Только перед людьми, достаточно взрослыми, чтобы понять.
Он снова включил фотографию мамы. Она сидела среди разорванных листов, лишённая голоса, а Максим стоял рядом — живое орудие, наведённое на собственный дом. Боль перестала быть чувством и превратилась в мясо, зажатое между рёбрами. Если я ошибусь, они уничтожат друг друга. Если поверю Лису, помогу ему довести дело до конца. Если откажусь, дети останутся заложниками.
В этой комнате не было правильного решения. Было только решение, которое оставляло мне возможность солгать убедительнее.
Я позволил плечам опуститься. Закрыл лицо ладонями, задержал дыхание и вызвал в памяти самый страшный образ: мама пытается позвать меня и не может. Слёзы пришли настоящие. Манипулятору труднее отличить игру, когда боль не сыграна, а только направлена в нужную сторону.
— Что я должен сделать? — спросил я глухо.
Лис не улыбнулся. Умные хищники не показывают зубы, когда добыча сама подходит ближе.
— Дать показания комиссии. Рассказать о вспышках агрессии Максима, его провалах памяти, необоснованных решениях. Подтвердить, что он называл тебя сыном, хотя официальный тест исключил отцовство. Затем убедить двух офицеров поддержать временное отстранение.
— И после этого вы отпустите их всех?
— Дарину, детей и Вороновых.
— Письменно.
— Разумеется.
— С перечнем имён.
— Ты быстро учишься.
— У меня талант выбирать плохих учителей.
Лис придвинул чашку воды. Теперь я её заслужил. Я выпил медленно, скрывая лицо за стеклом, и снова посмотрел на остановленную запись. В правом верхнем углу стояло 06:42:18. Максим произносил приказ, затем офицер задавал вопрос. На стене за ними электронные часы показывали 06:47.
Пять минут разницы.
Я попросил воспроизвести ещё раз.
— Хочешь убедиться, что отец действительно чудовище? — спросил Лис.
— Хочу запомнить, за что предаю.
Запись пошла сначала. В момент, когда Максим говорил «зачистить полностью», на столе у его руки лежала папка. Через секунду, в кадре с вопросом офицера, папка исчезла, хотя никто не двигался. Тень от лампы перескочила вправо. Незаметно, если смотришь на лицо. Очевидно, если ищешь шов.
Видео было склеено.
Я почувствовал, как внутри, под болью и яростью, просыпается холод. Мамин холод — тот самый, с которым она улыбалась людям, уже подписавшим себе приговор. Я отвёл глаза прежде, чем Лис прочитал перемену.
— Я согласен, — сказал я.
Он протянул руку.
Я пожал её. Пальцы у него были сухими и прохладными.
— Разумный выбор.
— Нет, — ответил я, заставив голос дрогнуть. — Просто больше не осталось других.
Лис поверил. Или сделал вид, что поверил. В этой комнате каждый из нас изображал сломленного человека: я — сына, готового предать отца; он — спасителя, готового освободить семью.
Охранник повёл меня обратно. У двери я обернулся на планшет. Запись застыла на лице Максима, а под ним продолжал гореть неверный временной код.
Пять минут.
Иногда между ложью и правдой помещается целая жизнь. Иногда — всего пять минут, которых достаточно, чтобы сделать из отца палача, из сына предателя, а из нашей семьи оружие.
Я шёл в камеру, опустив голову, как человек, которого сломали.
И впервые с момента захвата точно знал, где у Лиса проходит шов.
Глава 6
К девяти утра я подготовил для неё три вида наручников, двух охранников и список вопросов, от которых взрослые мужчины начинали плакать уже на третьей странице.
Дарина принесла с собой только молчание.
Когда её ввели в комнату допросов, она не посмотрела ни на камеру под потолком, ни на папки, разложенные передо мной, ни на металлическое кольцо в столе, к которому обычно пристёгивали руки обвиняемых. Смотрела прямо на меня. На шее темнели следы пальцев, разбитая губа уже затянулась тонкой коркой, длинные тёмные волосы были собраны на затылке. Бледная, измученная, слишком красивая для этого серого помещения — и слишком спокойная для женщины, которой предстояло отвечать за смерть моих людей.
Я ждал истерики. Обвинений. Слёз, рассчитанных на остатки памяти. Она села напротив и положила ладони на стол.
— Снимите с неё наручники, — приказал я.
Старший охранник замялся.
— Полковник, протокол…
— Протокол не заменяет слух. Я сказал снять.
Металл щёлкнул. На тонких запястьях остались красные полосы. Дарина потёрла их и продолжила смотреть. В этом взгляде не было покорности. Она молчала не потому, что её заставили, а так, словно моей комнате, форме и обвинениям не хватало права на её голос, даже если бы он сохранился.
— Оставьте нас.
Охранники вышли. Я дождался, пока дверь закроется, и включил запись.
— Назови полное имя.
Глупый вопрос. Врач подтвердил повреждение гортани, но мне требовалось увидеть попытку. Убедиться, что вчерашнее беззвучие не было способом уйти от ответов.
Дарина подняла бровь.
Я придвинул блокнот и ручку.
Она написала: «Ты знаешь моё имя».
— Для протокола.
«Дарина Воронова».
— Фамилия мужа?
Её пальцы замерли. Потом она зачеркнула «Воронова» и вывела мою фамилию.
Я вырвал лист и разорвал надвое.
— Не пытайся превратить допрос в семейную сцену.
Она посмотрела на обрывки, затем на меня. Ни слёз, ни возмущения. Только тихая боль, настолько глубокая, что от неё пересохло в горле у меня.
— Где находилась за час до взрыва штаба?
«В здании. Искала тебя».
— На записи ты обсуждаешь моё устранение.
«От командования операцией. Между словами вырезано семь секунд».
— Экспертиза не обнаружила монтажа.
«Экспертиза Лиса?»
Я порвал лист.
Дарина взяла новый, написала: «Почему тебя так злит его имя рядом со словом “ложь”?»
Ещё один разрыв.
— Ты здесь не задаёшь вопросы.
Она вывела: «Тогда зачем ты оставил нас одних?»
Бумага хрустнула в пальцах. Я хотел сказать: потому что никто не должен видеть, как реагирует моё тело на её присутствие. Потому что, когда охранник коснулся её локтя, мне пришлось приказать себе не ломать ему руку. Потому что её запах превращал аккуратно вложенные воспоминания в плохо подогнанные детали чужого механизма. Вместо этого я бросил обрывки на край стола.
— Кто предупредил Вороновых о маршруте?
«Не я».
— Кто передал коды доступа?
«Не знаю».
— Кто заложил взрывчатку?
«Не знаю».
— Удобная амнезия.
Она написала: «Твоя удобнее».
Я разорвал лист медленно, глядя ей в глаза.
