— Максим.
Я стоял перед зеркалом, но отражения в нём не было. Только она — босая, в моей белой рубашке, слишком большой для её тонкого тела, с распущенными тёмными волосами и теми синяками на шее, которые оставили люди Лиса. Дарина подошла, и я хотел приказать ей остановиться, однако язык прилип к нёбу. В этом сне голос отняли у меня, а ей вернули.
— Не двигайся, Зверь.
— Не называй меня так.
— Ты всегда сердился, когда боялся.
Она улыбнулась одними уголками губ, и от этой улыбки внутри лопнуло что-то старое, заржавевшее, намертво вросшее в рёбра. Я знал её. Не как пленницу. Не как жену врага. Не как женщину, которую мне приказали ненавидеть. Я знал, как она щурится от яркого света, как прячет тревогу за издёвкой, как её волосы пахнут холодом и горьким миндалём. Знание было таким точным, что становилось болью.
Дарина подняла руку и провела пальцами по шраму под моим левым ребром.
Кожа вспыхнула.
— Этот ты получил не в плену, — сказала она. — Ты закрыл меня собой у старого элеватора. Потом трое суток убеждал врача, что пуля прошла навылет исключительно из уважения к твоему характеру.
— Ложь.
— Конечно. Ты же никогда не спасал меня.
В её голосе не было насмешки, только усталость женщины, которая слишком долго доказывала мёртвому, что он когда-то жил. Пальцы скользнули по рубцу, надавили на узкий излом в центре, и меня пронзило белой болью. Вместе с ней в голову ворвался запах мокрого бетона, пороха и её крови. Чья-то очередь разбила стекло. Дарина кричала. Я толкнул её на пол, накрыл собой и почувствовал, как горячий металл вошёл под ребро.
Картинка исчезла прежде, чем я успел схватить её.
— Что ты мне сделала? — спросил я.
— Я любила тебя.
— Это не ответ.
— Для тебя — единственный.
Она приложила ладонь к моей щеке. Я ненавидел себя за то, что наклонился к ней, точно голодный зверь к воде. Ненавидел её тепло, свою слабость, облегчение, с которым тело узнало прикосновение. Дарина провела большим пальцем по моей скуле и произнесла тихо, почти беззвучно:
— Когда тебе станет страшно, ищи не лицо. Ищи то, что болит.
— Что должно болеть?
— Правда.
Зеркало треснуло. По лицу Дарины прошла чёрная линия, потом вторая, третья, рассекая её на осколки. За её спиной возник Лис и положил руки ей на плечи. Я рванулся вперёд, но между нами выросло стекло.
— Она опять программирует тебя, — ласково сказал он. — Просыпайся, Максим.
Я ударил в зеркало кулаком.
Проснулся от собственного рыка.
Комната была тёмной, простыня прилипла к спине, сердце колотилось так, словно я действительно бежал за ней через разрушенный элеватор. На экране планшета горела трансляция из комнаты Дарины. Она спала, повернувшись к камере, ладонь лежала на груди. Плечи медленно поднимались и опускались.
Я смотрел на её дыхание до рассвета.
Эту правду нельзя было назвать сном.
Я выключил экран и сжал переносицу. В голове ещё звучало: «Ищи то, что болит». Фраза была красивой, удобной, слишком похожей на крючок, который психика бросает сама себе, когда больше не выдерживает пустоты. Я встречал солдат, переживших плен. Они вспоминали дома, которых никогда не существовало, разговоры с погибшими, запах материнского хлеба, хотя росли в интернатах. Мозг — трусливая тварь. Он сочиняет спасение, когда реальность становится невыносимой.
Но шрам горел.
Я поднялся, подошёл к зеркалу и стянул футболку. Под левым ребром тянулась неровная белая полоса. Я видел её тысячи раз, знал медицинскую запись: огнестрельное ранение при попытке побега из лагеря Вороновых. Пуля вошла сбоку, прошла по касательной, не задев жизненно важные органы.
Я нащупал излом в центре.
Точно там, куда надавила Дарина.
Перед глазами снова мигнул бетонный пол. Женская рука в крови. Мой голос: «Лежи, малыш». Не лицо. Не имя. Только животный ужас, что она поднимет голову и следующая пуля разорвёт ей череп.
Я отдёрнул ладонь, словно рубец мог меня укусить.
— Достаточно, — сказал отражению.
Отражение смотрело с презрением. Высокий мужчина с короткими тёмными волосами, серыми от бессонницы глазами и телом, которое кто-то исписал шрамами вместо биографии. Я привык считать каждый рубец доказательством чужой жестокости. Теперь один из них заявлял, что я сам выбрал пулю, предназначенную ей.
В дверь постучали.
— Войдите.
Лис появился без приглашения, как всегда появлялся в минуты, когда я особенно остро нуждался в одиночестве. На нём был безупречный серый костюм, и даже раннее утро не оставило на его лице ни следа усталости. За ним вошёл сухой пожилой мужчина с кожаным чемоданчиком. Его седые волосы были зачёсаны назад, тонкие губы поджаты так, будто весь мир дурно пах.
— Не помешали? — спросил Лис, заметив планшет.
— Ты уже помешал.
— Зато привёл человека, который поможет понять, почему наша гостья так быстро поселилась в твоих снах.
Я медленно надел футболку.
— Я не говорил, что она мне снится.
Лис улыбнулся.
— Ты не спал всю ночь и проверял её дыхание каждые несколько минут. Либо тебе снится Дарина, либо ты внезапно решил переквалифицироваться в сиделку. Второе оскорбляет мой интеллект.
Хотелось стереть эту улыбку вместе с зубами, но я только перевёл взгляд на незнакомца.
— Кто это?
— Доктор Громов, нейропсихиатр. Он работал с тобой после ранения и возвращения из плена.
Громов поставил чемоданчик на стол и посмотрел на меня профессионально-бесстрастно. Так смотрят не на человека, а на механизм, который однажды уже разбирали и теперь хотят проверить, не разболтались ли винты.
— Мы встречались? — спросил я.
— Много раз.
— Я вас не помню.
— Именно поэтому я здесь.
Лис сел в кресло, которое ночью стояло у кровати Дарины. Моя память услужливо показала её пальцы в моих волосах, и меня передёрнуло.
— Расскажите без врачебной шелухи, — приказал я.
Громов открыл чемодан, достал папку и разложил фотографии. Я лежал на больничной койке: истощённый, с перебинтованной головой, пристёгнутый ремнями. На другом снимке смотрел прямо в объектив, но глаза были пустыми, как выжженные окна.
— После освобождения у вас наблюдались провалы памяти, вспышки агрессии, ложные узнавания и эмоциональная зависимость от образов, связанных с семьёй Вороновых, — произнёс доктор. — Мы установили, что во время плена против вас применялось многоэтапное психологическое программирование.
— Кем?
— Воронами. Их специалисты создавали ложные эмоциональные якоря: запахи, слова, прикосновения, боль в определённых участках тела. Человеку внушали событие, затем закрепляли его физической реакцией. В результате вы могли искренне считать чужую женщину женой, чужих детей — своими, а своих мучителей — людьми, которых обязаны защищать.
Рубец под ребром запульсировал, будто услышал обвинение.
— Удобная теория, — сказал я. — Объясняет всё, значит, не доказывает ничего.
— Сомнение ожидаемо. Вам наверняка снятся сцены, которые кажутся воспоминаниями. Возможно, Дарина во сне произносит известные только вам слова, касается шрамов, объясняет их происхождение.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/raznoe/chernye-vorony-14-smert-v-ego-glazakh-74339152/?lfrom=174836202&ffile=1) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
