«Позови охранника».
— Нет.
«Почему?»
— Потому что я так решил.
У любого страха Максима всегда был голос приказа.
Лекарство размыло края комнаты. Я лежала, слушая его дыхание. Каждый раз, когда закрывала глаза, пальцы снова сжимались на шее, и я резко просыпалась. Максим не двигался, но взгляд неизменно был на мне.
После второго приступа он встал и проверил замок, окно, вентиляционную решётку, словно удушье могло прятаться там с оружием. Потом убрал со стола стеклянный стакан, отодвинул лекарства подальше от края, осмотрел каждый угол. Так Максим всегда боролся с тем, чего не мог контролировать: превращал страх в периметр безопасности.
Я написала: «Комната рядом с твоим штабом».
— Для отдельного допроса.
«И кресло возле моей кровати тоже для допроса?»
— Для наблюдения.
«Ты наблюдаешь, как я дышу».
— Я наблюдаю, не пытаешься ли ты устроить новый спектакль.
«Тогда почему испугался?»
Он посмотрел на меня так, будто вопрос был оружием.
— Я не испугался.
«Ты назвал меня девочкой».
Максим забрал блокнот, вырвал страницу и сложил вчетверо. Не порвал — сунул в карман.
«Зачем забрал?» — написала я на следующей.
— Материал дела.
Я беззвучно рассмеялась. Боль пронзила горло, пришлось прижать ладонь к шее.
Максим мгновенно оказался рядом.
— Где болит?
Я указала на горло, потом на грудь.
Он нахмурился.
«Второе не лечится таблетками».
— Всё лечится.
«Тогда почему ты до сих пор болен мной?»
Лист разлетелся пополам, но дыхание Максима стало тяжелее.
— Ты слишком уверена в собственной значимости.
«А ты поставил возле меня кресло».
— Чтобы не пришлось снова вызывать врача.
«Конечно».
Он сел так резко, что кресло скрипнуло.
— Закрой глаза.
Я послушалась. Не потому, что приказал. Потому что голос снова обрёл тот оттенок, которым когда-то укрывал меня лучше одеяла.
— Спи, — сказал он после третьего пробуждения.
Я написала на блокноте: «Боюсь».
— Здесь никто тебя не тронет.
«Ты здесь».
Он прочитал и откинулся в кресле.
— Меня ты должна бояться.
Я вывела: «Тело не боится».
Максим смял лист, но не ответил.
Через некоторое время я всё-таки уснула. Проснулась от тишины — другой, не мёртвой, а тёплой. Лампа у кровати горела вполсилы. Максим спал в кресле, запрокинув голову. Впервые я видела его без брони: резкие черты смягчились, между бровями осталась усталая складка, руки лежали на подлокотниках. Даже во сне он выглядел опасным, но не чужим.
Я поднялась. Подошла босиком, боясь разбудить. Коснулась коротких тёмных волос, провела пальцами к виску, где белел шрам. Максим не проснулся. Его лицо повернулось к моей ладони. Он прижался щекой, едва заметно, как человек, слишком долго лишённый тепла.
Слёзы обожгли глаза.
Я погладила его по скуле. Потом по губам, которые когда-то знали каждый сантиметр моего тела. Он выдохнул моё имя.
— Дарина…
Не обвинение. Не вопрос. Почти молитва.
Я наклонилась и коснулась лбом его лба.
Максим проснулся.
Сначала в глазах было узнавание. Чистое, обнажённое. Потом он увидел мою ладонь на своём лице, понял, как спал, и узнавание сменилось яростью.
— Не прикасайся ко мне.
Он вскочил. Я отступила, но стена оказалась за спиной. Максим прижал меня к ней, удерживая запястья над головой.
— Что ты делаешь со мной?
Я не могла ответить. Только смотрела.
— Отвечай!
Из горла вышел слабый воздух.
Его взгляд упал на мой рот. Я увидела момент, когда он проиграл.
Максим поцеловал меня грубо, почти жестоко. Губы смяли мои, заставили раскрыться; во вкусе смешались кровь от снова треснувшей ранки, злость и голод пятнадцати лет. Я ответила сразу. Не потому, что простила. Потому что тело узнало мужа и рванулось к нему, как человек к воздуху после долгого удушья.
Он отпустил запястья, ладони прошли по плечам, груди, сжали талию. Через тонкую ткань прикосновения обжигали. Большой палец провёл по напряжённому соску, и меня выгнуло к нему. Максим застонал мне в рот, подхватил за бедро, прижал крепче. Его рука скользнула на ягодицу, сжала, заставляя почувствовать возбуждение, тяжёлое и горячее.
Поцелуй стал глубже, болезненнее. Он будто наказывал нас обоих: меня — за то, что помнила, себя — за то, что тело не забыло. Я вцепилась в его плечи, пальцы прошли по затылку. Хотела его так отчаянно, что ломило кости и каждая клетка плакала от близости, которой не должно было существовать в комнате пленницы.
Максим провёл ладонью под рубашку, коснулся обнажённой кожи живота и двинулся выше. Я задрожала. Когда пальцы накрыли грудь, из горла вырвался беззвучный стон. Его рот спустился к шее, но, увидев синяки, он остановился, дыхание обожгло повреждённую кожу.
— Они касались тебя здесь, — прошептал он.
Я кивнула.
— Я убью его.
Я коснулась его лица: нет.
Он снова поцеловал, теперь медленнее, но рука скользнула по бедру, начала поднимать край рубашки. Я поняла, что ещё шаг — и мы перестанем понимать, где память, где боль, где желание доказать собственную власть.
Я положила ладонь ему на грудь и отстранила.
Максим замер.
Я покачала головой.
В его глазах стоял такой голод, что на секунду стало страшно. Он тяжело дышал, пальцы на моём бедре дрожали. Но сразу убрал руку. Отступил. Не потребовал объяснений. Не попытался убедить. Просто остановился, хотя это стоило ему видимого усилия.
И я увидела разницу между настоящим Максимом и чудовищем, которого создавал Лис: мой муж мог быть бешеным, властным, сломанным, но моё «нет» всегда оставалось границей.
Я написала на блокноте: «Ты помнишь главное».
Он застегнул мою рубашку резкими движениями.
— Я помню, что не насилую пленниц.
«Я не пленница. Я твоя жена».
Максим порвал лист.
— Это больше не повторится.
Я коснулась распухших губ и написала: «Лжёшь».
Он посмотрел так, словно хотел снова доказать обратное моим ртом, но развернулся и вышел.
После его ухода я долго стояла у стены. Колени дрожали, кожа хранила следы рук, губы горели. Мне было стыдно за желание и одновременно хотелось плакать от счастья: на одно мгновение он вернулся. Не памятью — поступком. Остановился, когда я попросила.
Я подошла к зеркалу. Волосы растрепались, губа припухла, на коже груди под расстёгнутой пуговицей краснел след его пальцев. Рядом с багровыми отпечатками мучителя он выглядел почти нежным, и от этого сравнения меня затошнило. Один мужчина отнимал у меня воздух, чтобы сломать. Другой едва не лишил дыхания поцелуем — и всё же вернул контроль в тот момент, когда я положила ладонь ему на грудь.
Я ненавидела, что это казалось победой. Ненавидела собственное тело, которое отзывалось на Максима быстрее, чем разум успевал перечислить обвинения. Но сильнее ненависти была надежда. Лис мог вложить ему в голову чужие факты, заставить сомневаться в детях, во мне, в самом себе. Однако он не сумел уничтожить ту границу, которую Максим никогда не переступал. Настоящее чудовище не остановилось бы. Мой муж остановился.
Я застегнула рубашку до горла, закрывая и синяки, и след его руки. Потом написала в блокноте: «Ты вернулся на одно “нет”». Хотела сохранить фразу, но порвала сама. Если её найдут, Лис превратит даже это в оружие.
За дверью послышались шаги. Я замерла, надеясь, что Максим вернулся. Шаги прошли мимо. Разочарование оказалось таким острым, что захотелось ударить себя. Он только что обвинял меня, унижал, целовал как наказание — а я ждала.
Ночь стала глубже. Я попыталась уснуть, но каждый вдох всё ещё требовал усилия. За дверью несколько раз проходили люди. Потом раздался тихий скрежет возле потолка.
Я открыла глаза.
В углу, где раньше была только вентиляционная решётка, появилась маленькая чёрная камера. Индикатор не горел, но линза была направлена прямо на кровать.
Я села и посмотрела в объектив.
Максим установил её после ухода. Не для допроса — в комнате уже была общая камера у двери, охватывавшая стол и вход. Новая смотрела на моё лицо, грудь, движение плеч. На дыхание.
Я легла обратно, повернулась к линзе и положила ладонь на сердце. Потом медленно вдохнула, показывая ему: жива.
В соседнем штабе мужчина, который обвинял меня в притворстве, следил, поднимается ли моя грудь.
До самого рассвета камера едва слышно поворачивалась каждый раз, когда я меняла положение.
И впервые я поняла: Максим не просто помнил меня телом.
Он всё ещё боялся меня потерять.
Глава 8
Во сне Дарина умела говорить.
Не хрипеть, не царапать бумагу ручкой, не смотреть на меня своими проклятыми серо-голубыми глазами так, будто в них похоронили целую жизнь, которую я обязан был помнить. Она произносила моё имя спокойно, почти нежно, и от этого простого звука меня выворачивало сильнее, чем от крика раненого человека.
