— Рёбра предпочитают обратное.
Я сел. Не потому, что он был прав, а потому, что слабость иногда полезнее спрятать внутри послушания.
На столе стояли чайник, две чашки и тарелка с едой. Запах свежего хлеба ударил в желудок, и тот болезненно сжался. Лис налил чай себе, мне не предложил. Мелкое унижение, выверенное до миллиметра: сначала напомнить телу о голоде, затем показать, что даже чашку воды здесь нужно заслужить.
— Ты похож на него, — сказал Лис.
— На охранника? Не оскорбляйте мою мать.
— На Максима.
Я не моргнул.
— Вам виднее. Вы, кажется, специализируетесь на семейных альбомах.
— Он отказался признать тебя.
— Переживу.
— Ты уже пережил одного отца, которого не было. Теперь получил второго, который смотрит на тебя и видит самозванца. Не слишком ли много отвержения для одного мальчика?
Слова вошли точно. Он изучил меня — знал, куда давить. Я позволил лицу дрогнуть, опустил взгляд и медленно сжал пальцы. Пусть думает, что попал глубже, чем на самом деле.
— Зачем я здесь?
— Чтобы спасти семью.
Лис развернул ко мне планшет.
На экране был оперативный зал. Максим стоял у карты, окружённый офицерами. Камера снимала сверху, но я сразу узнал его: прямые плечи, тёмная форма, спокойная неподвижность человека, которому не нужно повышать голос, чтобы остальные замолчали.
— Убежище зачистить полностью, — произнёс Максим на записи. — Выживших не оставлять.
Один из офицеров спросил:
— Дарина Воронова может находиться внутри.
Максим даже не повернул головы.
— Приказ не меняется.
Видео оборвалось.
Меня будто ударили под грудину. На несколько секунд я действительно забыл, что передо мной Лис, что каждая эмоция учитывается, взвешивается и будет использована. Я видел только лицо человека, который несколько часов назад нёс маму на руках, а теперь приказывал уничтожить её вместе со всеми.
— Ещё раз, — потребовал я.
Лис запустил запись.
Тот же холодный голос. Те же слова. Та же дата в правом верхнем углу.
Боль поднялась от живота к горлу, раздирая изнутри. Хотелось разбить планшет о стену, добраться до Максима, заставить смотреть на фотографии детей и повторить приказ каждому из них в лицо. Вот тебе Тая. Вот Марк. Вот остальные. Вот Дарина, женщина, которая пятнадцать лет не снимала твоё кольцо. Давай, полковник, скажи снова, что выживших не оставлять.
Но ярость была слишком удобной реакцией. Поэтому я позволил ей появиться только в глазах.
— Где она?
— Дарина жива. Пока.
— Покажите.
— Позже.
— Тогда разговор окончен.
Я поднялся. Охранник у двери шагнул вперёд, но Лис остановил его движением пальцев.
— Она находится в комнате рядом со штабом Максима. Он забрал её из общей тюрьмы.
Сердце сбилось.
— Для пыток удобнее?
— Для отдельного допроса, по официальной версии. По неофициальной — твой отец не позволяет никому приближаться к ней без разрешения.
— Он только что приказал её убить.
— Максим противоречив. Это делает его опасным.
— А вас, значит, последовательность делает порядочным?
Лис отпил чай.
— Меня делает полезным ясность цели.
Он открыл другой файл. На экране появились камеры коридора возле маминой комнаты. Максим вышел, запер дверь, остановился, развернул в руке сложенный лист. Несколько секунд смотрел на него, затем убрал во внутренний карман. Кадр был немым, но я узнал мамин почерк, крупные строки.
— Что с её горлом? — спросил я.
— Повреждена гортань. Возможно, голос не восстановится.
Мир качнулся. Я схватился за край стола. В памяти возник мамин смех — тёплый, низкий, когда она по-настоящему счастлива; её голос, произносящий моё имя сердито, ласково, испуганно. Кто-то отнял его, а я сидел в чистой рубашке перед человеком, который сообщал об этом как о технической неисправности.
— Кто это сделал?
— Один чрезмерно усердный командир. Максим едва не убил его.
— Жаль, что едва.
— Вот видишь, в вас есть семейное сходство.
Я наклонился через стол.
— Если она умрёт, я вырву вам позвоночник через горло.
— Сначала придётся выйти отсюда.
— Значит, вам выгодно держать её живой. Иначе мне станет незачем вести себя хорошо.
Лис поставил чашку. На его лице не изменилось ничего, но взгляд стал внимательнее.
— Именно о поведении я и хотел поговорить.
Он положил передо мной папку. Внутри — структура командования, фамилии офицеров, схемы доступа, медицинское заключение о состоянии Максима. На последней странице красной линией было подчёркнуто: «посттравматическая нестабильность; риск утраты контроля».
— Ты поможешь отстранить его, — сказал Лис.
Я рассмеялся.
— Конечно. А потом вы подарите мне пони и семейную психотерапию.
— Потом Дарина, дети и все задержанные Вороновы выйдут на свободу.
— Почему не сделать это без меня?
— Потому что Максим всё ещё пользуется поддержкой части командиров. Его люди простят жестокость, но не потерю контроля. Нужен свидетель, которого он не сможет объявить агентом противника.
— Я для него самозванец.
— Публично — да. Но он спас тебя, нарушил протокол и запретил допрос. Это заметили. Если ты расскажешь, что Максим назвал тебя сыном, а затем пытался скрыть приступ памяти, сомнения станут доказательством.
Я смотрел на папку. Сделка была выстроена так, чтобы любое решение превратило меня в предателя. Откажусь — под угрозой мама и дети. Соглашусь — помогу Лису убрать единственного человека, способного приказом защитить её от этих палачей.
— А если я соглашусь и вы солжёте?
— Тогда потеряешь то же, что потеряешь при отказе. Но получишь шанс.
— Вы продаёте надежду оптом?
— Только тем, кто достаточно отчаялся платить.
Он нажал кнопку. На экране появилась фотография: мама сидит на кровати, вокруг шеи тёмные синяки, перед ней на полу разорванные листы. Она выглядела маленькой и страшно одинокой. Рядом стоял Максим, склонившись над столом. Даже на неподвижном снимке между ними натянулось что-то живое, болезненное, неразрывное.
— Он ломает её, — сказал Лис. — А ты можешь остановить.
— Покажите детей.
— Они в другом секторе.
— Тогда покажите другой сектор.
— В сделку они входят живыми.
— Это не ответ.
— Это единственный ответ, который ты получишь до согласия.
Я откинулся на спинку стула, хотя мышцы живота свело от желания броситься через стол. Перед глазами возникла Тая — упрямая, острая на язык, так похожая на маму, когда та прятала страх за издевательской улыбкой. Марк, который всегда считал себя достаточно взрослым, чтобы защищать остальных, и неизменно забывал, что взрослость не делает кожу пуленепробиваемой. Остальные дети, каждый со своей привычкой, обидой, смешной тайной. Максим подозревал, что они могут быть от Стефана. Лис превратил отцовскую ревность в обвинение, а нас — в сомнительное приложение к чужой биографии.
— Вы сказали ему, что дети не его? — спросил я.
— Я показал документы.
— Поддельные, как тест на моё отцовство?
— Тест на твоё отцовство звучал бы ещё интереснее. Речь шла об отцовстве Максима.
— Вы прекрасно поняли.
Лис позволил себе едва заметную улыбку.
— Отрицание — естественная реакция. Максим тоже предпочёл бы биологию, которая соответствует его желаниям.
— Его желаниям соответствует только приказ и заряженный магазин.
— И Дарина.
Вот теперь он наблюдал особенно внимательно. Я заставил себя усмехнуться.
— Она не соответствует ничьим желаниям. Обычно она их отменяет и назначает свои.
— Ты называешь её матерью.
— Потому что она моя мать.
— Но не родила тебя.
— Рожают телом. Матерью становятся каждый день, особенно в те дни, когда ребёнок делает всё, чтобы его невозможно было любить.
Он постучал пальцем по столу.
— Красиво. А Максим — отец только потому, что дал биологический материал?
Вопрос ударил туда, где я сам боялся смотреть. Я вспомнил, как отец держал меня во время приступа, как его руки знали, что делать, хотя глаза не узнавали. Вспомнил последнюю встречу до исчезновения — обрывками, запахом его куртки, тяжёлой ладонью на голове. Ребёнку достаточно нескольких мгновений, чтобы построить из мужчины целую религию. Взрослому потом не хватает жизни, чтобы окончательно эту религию разрушить.
— Для меня ничего не изменилось, — сказал я.
— Ложь.
