Ильича оставили караулить транспорт, а сами нырнули в подворотню.
Капитан выглядел мрачным. Думаю, предвкушал разговор с Лёвой. А вернее, конкретную его часть, когда барыга задаст вопрос про Борю. По большому счёту, бывший марвихер ни к Шнобелю, ни уж тем более к его младшенькому брату не испытывал ни уважения, ни почитания. По блатным меркам оба эти персонажа находятся на уровне плинтуса. Тут дело в другом. Мишка дал слово и не сдержал его. Вот что парило Карася больше всего.
У железной двери в подвал капитан уже не стал разыгрывать спектакль с тайными стуками. Просто со всей силы долбанул кулаком в створку и гаркнул во весь голос:
– Лёва, открывай, пока по-хорошему просим.
Дверь распахнулась почти сразу. Такое чувство, что барыга сидел прямо под ней и ждал нашего появления.
Взгляд барыги метнулся от Карасева ко мне, потом за мою спину.
– А… где Боря? – тихо спросил Шнобель.
Карась шагнул через порог, прошёл вглубь комнаты, развернулся на месте лицом к Лёве.
– Одевайся, – ровным, неестественно спокойным голосом скомандовал Мишка. – Поедешь с нами. Разговор есть.
Барыга даже не дёрнулся. Его напряжённый взгляд остановился на рукаве пиджака Карасева. Там виднелось тёмное, ещё не до конца засохшее пятно. Чужая кровь. Лёва судорожно сглотнул, лицо его приобрело землистый оттенок. Он сразу всё понял. А может, просто почувствовал, чёрт его знает. Братья как-никак.
– Вы ж обещали… – голос Шнобеля дрогнул. – Артист… Ты ж слово давал! Сказал, вернёшь живым!
– Собирайся, кому говорят! – рявкнул Мишка, игнорируя слова барыги.
– Убили? Ты завалил? – спросил Лёва таким тоном, будто заведомо знал ответ. Затем резко вскинул голову, уставившись на Карася с нескрываемой, жгучей ненавистью. – Цена твоему слову – пятак в базарный день! Ты воровской мастью прикрылся, Артист! Сказал, ничего с ним не случится!
В подвале повисла звенящая тишина.
Карась побледнел. Его скулы заострились, лицо стало каменным.
Я осторожно выдвинулся вперёд, на всякий случай. Чтобы остановить капитана, если он вдруг решит сделать глупость. Например, пристрелить нашего важного свидетеля. Просто Лёва тоже идиот. Додумался что говорить ростовскому вору.
– Помолчал бы ты, Шнобель, – я схватил барыгу за шиворот, подтолкнул к выходу. – Твой брат сам свой путь выбрал, когда решил с «Чёрной кошкой» снюхаться. Не мы его убили, а те самые отморозки, к которым он так рвался.
Встряхнул тщедушное тело Лёвы так, что у него клацнули зубы.
– Сейчас ты поедешь с нами, расскажешь всё о делах подполковника Журавлёва. О чём вы с ним договорились, какой груз у него принимал. Куда передавал. Ясно излагаю?
Лёва вдруг резко сдулся. Из него словно вытащили стержень. Вся злость улетучилась, остался только страх за собственную жизнь.
– Пошли, – коротко бросил Карасев и направился к выходу.
Больше Мишка не проронил ни слова. До самой машины он шёл молча, глядя исключительно себе под ноги. Прошлое догнало капитана контрразведки в душном одесском подвале, и удар этот оказался куда болезненнее любой вражеской пули. Засунув барыгу в кузов, мы двинулись обратно. Впереди нас ждала долгая ночь.
Глава 3
К Управлению на Маразлиевской подъехали, когда небо над крышами уже начало светлеть. Не то чтобы совсем рассвело, но темнота из густой стала жиденькой, серой. Улицы понемногу оживали. Мимо прогрохотала повозка молочника, где-то за углом басом переругивались двое дворников. Что-то не поделили между собой.
Пока двигались в сторону Управления, я успел поклевать носом. Конечно, после таких насыщенных суток хотелось полноценного отдыха, но пока что придется повременить. Первым делом надо дождаться Назарова из комендатуры, вторым – заняться разработкой операции на сегодняшний вечер. Если удастся выгадать хотя бы пару часов сна – уже хорошо.
Машина въехала в ворота, остановилась у крыльца. Мы с Карасевым выпрыгнули из кузова. Мишка махнул рукой Ильичу – топай, мол, отдыхай, но недалеко. Старшина понимающе кивнул, зевнул во всю пасть и поплелся к дежурному постовому, чтобы стрельнуть папиросу.
Мы стащили с кузова Лёву Шнобеля. Тот на протяжении всей дороги молчал, как пришибленный. Даже когда «полуторка» подпрыгивала на ухабах, барыга терпеливо сжимал зубы и кривился, но не говорил ни слова. Похоже, до Шнобеля наконец-то дошло, во что он вляпался. Или он тихо оплакивал брата – черт его знает.
Единственное, когда мы оказались во дворе управления контрразведки, Лёва бросил в сторону Карася внимательный взгляд, еле заметно усмехнулся. Ухмылочка была из разряда – вот ты сука. Барыга понял, что Карась в СМЕРШе не случайный человек, и его это, мягко говоря, впечатлило. В негативном, естественно, ключе. По всем понятиям криминального мира Мишка вроде как ссучился. К счастью, у Лёвы хватило ума не задавать вопросов и не высказываться по этому поводу. Первые эмоции, связанные со смертью Бори, прошли, Шнобель стал вести себя более благоразумно.
– Миша, – я тихонько тронул Карася за плечо. – Если Лёва выйдет на свободу, он по всей Одессе разнесет, что Артист уже совсем не тот, что якшается с красноперыми. Сам понимаешь.
– Не выйдет, – коротко ответил капитан. – Ему за делишки с Журавлевым светит серьезная статья. Слушок если и пойдет, только на пересылке, и то не факт. Слово барыги против моего – слабовато будет.
Карась подумал немного, а потом добавил:
– Да и потом, рано или поздно это все равно произойдет. Просто вот так запросто уже к ворам не заявишься, авторитетом не козырнешь. А в остальном… – он пожал плечами. – Моя жизнь и так сильно изменилась.
Карась кивнул мне, типа разговор окончен, подошел к Лёве, который стоял в двух шагах от нас, и подтолкнул его в спину:
– Топай давай, некогда прохлаждаться.
Мы коллективно двинули к зданию Управления.
Внутри было на удивление спокойно, как случается только под утро. Не пустое спокойствие, а рабочее, сосредоточенное. Двое конвойных вели по коридору в сторону подвала бледного типа с перевязанной рукой. Сквозь сероватую ткань повязки проступили пятна крови, физиономия у арестованного была – краше в гроб кладут. Он еле передвигал ватные ноги, спотыкаясь на каждом шагу.
Возле приоткрытой двери караульного помещения сдавала пост ночная смена.
Рослый сержант, чье лицо от недосыпа приобрело землистый оттенок, шагнул к сколоченному из досок ящику с песком – пулеулавливателю. Отстегнул тяжелый дисковый магазин ППШ. Круглая железяка со стуком легла на стол начкара.
Боец резко передернул затвор. Направил перфорированный ствол точно в центр песочной насыпи и нажал на крючок.
Короткий металлический щелчок эхом отскочил от крашеных стен. Патронник пуст.
Загнав предохранитель на место, сержант закинул автомат на плечо и прошел в комнату отдыха. Там он со вздохом расстегнул брезентовый ремень. Стянул снаряжение, швырнул тяжелые подсумки на деревянную скамью. Однако потертую кобуру с табельным ТТ снимать не стал. Привычным жестом сдвинул ее на живот и рухнул на топчан прямо в пыльных сапогах. Расслабляться в прифронтовой Одессе контрразведчикам не полагалось даже во сне.
У приоткрытого окна в закутке между лестницами курили двое оперов. Один сидел на подоконнике, поджав ногу, второй стоял, опершись спиной о косяк. Оба грязные как черти, у обоих – усталые лица людей, которые только что вернулись с ночной работы. От опера, сидевшего на подоконнике, отчетливо тянуло порохом и чем-то еще – не то псиной, не то землей. Явно ползал где-то в подвалах или по катакомбам.
Опера быстро глянули в нашу сторону, кивнули Мишке и мне, на Леву вообще не посмотрели.
Дежурная часть располагалась на первом этаже, в конце левого крыла. Тяжелая дверь, обитая железом, глухое зарешеченное окошко в стене, за которым просматривался тесный кабинет с сейфом и длинной стойкой. За стойкой сидел дежурный по КПЗ, старший лейтенант средних лет, с пшеничными усами и лицом человека, который за ночь навидался всякого и уже ничему не удивляется.
Карась подтолкнул Лёву к стойке.
– Мой, – коротко бросил Мишка старлею. – Держи в одиночке. Никого не пускать, кроме меня или старшего лейтенанта Соколова. По его делу будем работать сами. Часа через два спустимся к камерам.
– Есть в одиночку, – старлей вытащил из ящика чистый бланк. – Ремни, шнурки, содержимое карманов – всё сюда.
Лёва трясущимися руками начал развязывать шнурки на своих ботинках. Ремень выдернул из брюк, положил на стойку. Из карманов вытащил помятую пачку папирос, коробок спичек, замусоленный носовой платок, ключи. Дежурный всё аккуратно переписал, разложил в жестяную коробку с биркой.
– Фамилия, имя, отчество.
– Ройзман Лев Абрамович.
– Год рождения.
– Тысяча девятьсот… восьмой.
– Место жительства.
– Старопортофранковская, тридцать восемь.
Старлей всё это методично записал. Не торопясь, привычно. Потом посмотрел на Карася.
– Статус – задержанный или арестованный?
– Пока задержанный. По оперативной надобности. Оформление – на мне. К вечеру определимся.
– Понял.
Дежурный вызвал конвоира, коротко распорядился:
– В четвёртую. Изолированно.
Конвоир – молодой, малорослый ефрейтор – молча взял Лёву за плечо, повёл в сторону лестницы, которая спускалась вниз. Барыга напоследок оглянулся, бросил на Карася долгий, тяжёлый взгляд. Ничего не сказал.
Мы с Мишкой остались у стойки. Карась подписал строку в журнале задержаний, отдал перо дежурному. Только после этого двинули к оперативной комнате. Правда, не дошли.
– Чёрт… – Карась остановился, поморщился, как от зубной боли. – Башка совсем не варит. Идём, Гуревича проверим. Как он там.
Двинулись обратно по коридору, свернули к двери, ведущей во внутреннюю тюрьму. Здесь коридор Управления упирался в массивную стальную решётку, за которой начиналась вотчина коменданта следственного изолятора. Дальше – короткий тамбур, ещё одна дверь, обитая полосами железа, и уже за ней – сам блок с одиночками.
Сразу за решёткой располагалась дежурка. Тесная комнатка с массивным столом, сейфом у стены, дощатой доской с латунными крючками и номерами камер. На доске – ключи, аккуратно развешенные в порядке номеров. Рядом на гвозде – прошнурованный, прошитый суровой ниткой журнал учёта арестованных, толстенный, как поповская Псалтырь.
За столом сидел старший лейтенант Рябинин, лысоватый мужик со слишком узкими для его комплекции плечами. Дежурный комендант внутренней тюрьмы. Один из тех людей, которые ходят с абсолютно одинаковым выражением лица, что бы ни творилось вокруг.
Мишка спросил про Гуревича, старлей посмотрел на нас, потянулся к журналу, полистал.
– Спит ваш Гуревич. С трёх часов ночи дрыхнет. Фельдшер его нормально обработал, с ключицей разобрался, промыл, перевязал. Пантопон вкололи для сна, чтоб не орал. К обеду будет в норме. Хоть на танцы веди.
– Ясно. Разбудите его ровно в десять, покормите. Мы часам к одиннадцати придём.
– Понял, товарищ капитан.
Рябинин черкнул отметку в журнал, поднял на нас взгляд.
– Да, кстати. Тут ночью по вашему арестанту звонили.
Мы с Мишкой переглянулись.
– Кто? – поинтересовался капитан.
– Военврач из госпиталя на Французском бульваре, – Рябинин заглянул в свои записи, пожевал губами. – Вот. Старший лейтенант медицинской службы Скворцова. Звонок поступил в три ноль восемь. Дозвонилась через коммутатор гарнизона, потребовала соединить с дежурным по внутренней тюрьме.
– Через коммутатор гарнизона, – я хмыкнул. – Настойчивая, значит.
– Настойчивая – это мягко сказано. – Согласился Рябинин. – Характер – чистый огонь. Сходу давит медициной. Мол, у арестованного серьезное ранение, острая необходимость ухода. Если не обеспечить, наступит гнойная инфекция, а следом – сепсис. Сказала, если не передам информацию, лично буду нести ответственность.
– А кому передать-то надо было? – усмехнулся Карасев.
– Дык вот, товарищу старшему лейтенанту, – Рябинин кивнул в мою сторону. – Так и сказала: «передайте Соколову».
Мишка выразительно хмыкнул, покосился на меня, поиграл бровями. Глумится, гад.
– Ага, она именно из-за арестанта и звонила, – с абсолютно серьезной интонацией, которая совсем не вязалась с его довольным лицом, прокомментировал Карасев.
– Есть такое. – Кивнул дежурный, не до конца понимая намеки капитана. – Я ей объяснил, что арестованный находится под медицинским наблюдением, его состояние стабильное, никаких дополнительных вмешательств не требуется. И положил трубку. Так она через десять минут перезвонила. Уже спокойнее. Попросила передать: если состояние ухудшится – вызывать её лично, круглосуточно. В рапорт звонок внесу, но не как инцидент – как справочное обращение. Пусть себе беспокоится, врач она, судя по всему, добросовестный.
Мишка снова по-идиотски хихикнул, как гимназистка, толкнул меня плечом.
– Ну вот, видишь, Соколов. Наш доктор ради Гуревича готова приехать лично. Или не ради Гуревича…
– Ой, все, – я отмахнулся от капитана. – Идемте, товарищ Карасев, того и гляди начальство вернется.
Карась двинулся вперед, к выходу, но всю дорогу тихо напевал себе под нос: «Я пришёл, тебе нема… пидманула, пидвила…». Еле выдержал, чтобы не нарушить прилюдно субординацию и не отвесить ему подзатыльник.
В оперативной комнате было пусто, все группы, как обычно, разбежались по своим секторам выполнять поставленные задачи. Зато дым стоял коромыслом. На столе стояла пепельница, до отказа набитая окурками. Видимо, коллеги ушли отсюда недавно.
Мишка бросил кепку на подоконник, опустился на стул. Вытащил из кармана монету, которая по-прежнему путешествовала с ним по фронту, принялся гонять ее между пальцев. Причем монету Карась вообще никогда не забывал. Если приходилось переодеваться, перекладывал ее из одних штанов в другие. Мне кажется, для капитана это какой-то талисман. Я даже пару раз спрашивал, но Мишка отшутился. Не захотел рассказывать.
Я устроился напротив.
Первые минут пять сидели молча. Мишка гонял свою монету и о чем-то думал. Я смотрел в окно, где над серыми крышами понемногу разгорался апрельский рассвет.
– Соколов, – глухо сказал наконец капитан, не поднимая головы. – Скажи-ка мне. Ты с этой сволочью ни о чем не разговаривал?
Я оглянулся на напарника, удивлённый вопросом. Сразу понял, что речь идет о Борисове, но не вкурил сути вопроса.
– В смысле?
– В прямом. Ты же за ним по катакомбам гнался. Так что, он молча ушел?
Я мысленно выматерился. Безобидное любопытство Карася таким уж безобидным не было. Хорошо его знаю. Мишка чует, что между мной и бывшим подполковником что-то произошло. А может считал по моему состоянию, как бы я не пытался его скрывать. Мишкина интуиция – штука зверская.
– Не молча, – я не стал юлить. – Но не сказал ни хрена конкретного. Чушь какую-то нес, мол, процесс запущен. Думаю, Борисов имел в виду как раз ту диверсию, о которой мы говорили.
– Думаешь? – Мишка нахмурился, монета в его пальцах замерла. – Выходит, появление Борисова и то, что готовил Аптекарь, связано между собой?
– Думаю, да.
