– Нет.
Он замер, явно колеблясь.
– Что, оставлять меня одну не по регламенту?
– Да какой, к нечестивым духам, регламент? – процедил Северин. – Не хочу, чтобы ты опять во что-нибудь вляпалась.
– Мне не нужна твоя помощь, – отчеканила я. Перевела дух и добавила мягче: – Сейчас не нужна.
Он постоял еще, глядя на меня в напряженной задумчивости. После развернулся и ушел – тяжелыми шагами, затихающими в вечерних сумерках.
Я прислонилась к холодной шершавой стене. Темнота сгущалась, сверху мерцали сизые отсветы угасающего неба. И куда идти? В казармы – от души воротило. Драган сам одолжил меня адептам, так какое у него право что-либо мне выговаривать? Пусть разбирается с последствиями своего хитроумного хода!
Очень хотелось к Герману и Раде. В дом, пронизанный теплотой желанных объятий. Но прикрывать проблемную магичку – удар по репутации принца, на которого и так смотрят косо из-за былых «подвигов».
К Келлару – тоже заманчиво. Он выслушает, не осудит, поможет разложить все по полочкам. Но после моего визита не отмоется. Огребет за излишнюю вовлеченность в отношении бывшей подопечной.
При всем богатстве выбора оставался один вариант. Единственный.
Я оттолкнулась от стены и пошла, не заботясь о том, видит ли меня кто. Улицы были пустынны, изредка мелькали фигуры патруля. Никто не окликнул и не задержал. Наверное, удачно слилась с пейзажем.
Дом Цецилии, неказистый, но трогательно обжитый, по-прежнему щемил сердце. Ухоженный дворик, по обыкновению незапертая дверь. Я толкнула ее и ввалилась в прихожую, пропахшую лекарственными травами, воском и домашним уютом. Швырнула сумку на пол – не специально, думала, получится аккуратнее.
Из кухни доносились стук ножа по доске и тихое бормотание. Я доковыляла туда. Цецилия нарезала за столом овощи и коренья. На полу, поджав босые ноги, сидела Гизела и чесала за ухом черного кота, который хрипло мяукал, щуря желтые глаза. Узрев меня, она расплылась в блаженной улыбке.
– Пушистик, смотри, кто пришел! – Гизела хихикнула. – Большая черная клякса… Я ее не вижу. Растворилась. Но дыра осталась. Дыра в небе, через которую утекают… Нет, не облака. Что утекает? Мысли? Нет, не мысли. Пустота. Пустота утекает в пустоту.
Прекрасно, именно это мне и необходимо. Безумной юной прорицательнице известно поболее, чем всем нам, вместе взятым. Прошлое, будущее… В ее разбитом сознании все переплетено в причудливый узор. Но проскакивают и подсказки. Стоит послушать.
– Да кто к нам пожаловал, с ума сойти, – подхватила Цецилия, отложив нож. – Подкинула мне это чудо и пропала.
– Не было возможности выйти, – призналась я. – Заперли в казармах.
– А теперь появилась, что ли?
– Я ездила в экспедицию. За границу.
Гизела ойкнула, кот недовольно дернул ухом.
– Хорошо, что вернулась, – не заинтересовалась подробностями Цецилия. – Будешь с нами ужинать?
Похоже, ей не любопытно. Что ж. К лучшему. Казалось, если я попробую рассказать, то из меня польется не речь, а серый пепел мертвых земель.
– Ужинать буду. Спасибо. И… можно у тебя переночевать?
– Твоя комната занята ею. – Цецилия указала на Гизелу. – Постелю тебе в смотрильне.
Помню я ту «смотрильню» – крошечную каморку, где хранятся травы и зелья, с жесткой лавкой вместо кровати. Но мне сойдет.
– Перед едой моют руки, – важно изрекла Гизела.
– Ей надо всю себя помыть, – поправила Цецилия, критично оглядывая меня с ног до головы. – Ишь, умазалась.
А то. Грязь, пот, пыль… Этого добра на мне пара пудов, не меньше.
Пришлось ковылять в комнатку-купальню. Исходящая паром бадья, естественно, меня там не ждала… Я взяла ведро, чтобы набрать воды, но оно, даже пустое, казалось неподъемным. Пальцы предательски дрожали. Вошедшая следом Цецилия вырвала его из моих рук.
– Не трожь, немощь, – буркнула она. – Сама принесу и погрею.
Через несколько секунд хлопнула дверь. Я вернулась на кухню и опустилась на пол рядом с Гизелой. Кот лежал у нее на коленях и урчал.
– Как ты тут живешь, подружка? – вздохнула я.
– Я тут не живу, – в ее тоне была необычайная серьезность, – а выжидаю.
– Чего?
– Момент! Он уже близко. Но его не видно. Как ветер. Ловлю дуновения – вот что я делаю.
– А мне… – Я облизала губы, во рту разлилась противная горечь. – Что делать мне?..
– Погладь кота, – сказала она так, словно вручала секретное оружие или отдавала последний приказ.
Я послушно протянула руку, коснулась жестковатой шерсти. Вроде короткой, а одеревеневшие пальцы волшебным образом в нее провалились. Кот подался навстречу с бессовестно требовательным мяуканьем. Прикрыв глаза, я продолжила его гладить. Просто гладить, слушая, как под ладонью нарастает низкое вибрирующее мурчание.
Пожалуй, это был совершенно замечательный совет.
Глава 2
Разбудило меня сползшее одеяло. Точнее, ранняя пташка по имени Гизела, методично и настойчиво дергающая его за край.
– Проснись-проснись-проснись, – бубнила она, нависнув над моей лежанкой в смотрильне. – В углу шевелится паук, у него в лапках – будущая паутина. Мухи в ней запутаются и не смогут улететь. Их надо выручить!
Я вдохнула полной грудью, втягивая запах сухих трав, лекарственных снадобий и старого дерева, и прохрипела:
– Встаю… Отстань от одеяла, а то улетит оно. Прямо на пол. А мух выручать не будем, они плохие, жужжат над ухом и мешают спать.
Гизела зажмурилась, обдумывая мои слова. Согласно кивнула и отпустила несчастное одеяло, испещренное заплатками до состояния лоскутной абстракции.
За оконцем робко занимался рассвет, небо подсвечивалось подступавшими к облакам солнечными лучами. Петухи и те не спешили орать… В принципе, я отдохнула и выспалась. Легла-то сразу после того, как отмылась от «экспедиционной» грязи и поужинала. Ночное забытье было тяжелым и без сновидений. Не сон, а затяжной обморок. Тело ныло, но это была знакомая фоновая боль – напоминание о том, что я по-прежнему жива и способна двигаться дальше.
Цецилия еще спала – за шторкой ее комнаты доносилось мерное похрапывание. Я осторожно поднялась с жесткой лавки, нащупала в полумраке сложенную на табурете одежду. Мой выстиранный вчера дорожный костюм успел высохнуть. М-м-м, пах не болотной сыростью и конским потом, а душистым мыльным корнем…
Я быстро натянула его на себя, ощущая приятный скрип чистой ткани на коже. Сапоги стояли рядом, тоже отчищенные. Цецилия расстаралась. Вот уж действительно – любезность, сравнимая с подвигом. Вдобавок она вымыла во всем доме полы, бессовестно испачканные мной вчера: разуться у входа я не удосужилась…
На кухне было посветлее. В окне все четче проявлялась серая полоса зари, подсвечивая танцующие в воздухе пылинки. Гизела забралась с ногами на стул, обхватив колени, и закачалась взад-вперед, напевая что-то невнятное.
Настал новый день… А проблемы остались старые. Всей Империи грозит гибель от смертоносных потусторонних тварей. По моей вроде как вине. Впрочем, брать на себя ответственность за судьбу всего мира – явный перебор и попахивает манией величия. Оставим это Велизару!
Как бы там ни было, мне срочно нужны хоть какие-то намеки. Путеводные нити. Пророчества. Даже в виде бреда безумной прорицательницы! Это лучше, чем не знать вообще ничего и барахтаться в потемках. К тому же у Гизелы иногда случаются просветы. Она предсказала – пусть в зашифрованной форме – и мою смерть у границы, и роль Ивона, и наличие клякс-очагов, и многое другое. Однажды полноценное видение мне подкинула. Да и не к Ксанте же идти за подсказками: та исключительно себе на уме. Если что и знает, то информации даст с гулькин нос.
Я подтащила свободный стул к Гизеле и села рядом. Она не обратила на меня внимания, продолжая мотаться из стороны в сторону и бормотать под нос свою неразборчивую песенку:
– …вода горькая, пить ее нельзя, только смотреть. А смотреть больно, в ней плывет тень. Не твоя, не моя, а чья? Раз, два, три. Беги-беги, не упади…
– Помоги мне, – прервала я ее песенный поток. – Ты видела прошлое. Что случилось с теми людьми? С теми, кто жил за границей, в каменных городах?
– Они забыли спросить. – Гизела прекратила раскачиваться. – Перед тем как взять. Всегда надо спрашивать разрешения. У земли. У воздуха. У тишины. Они не спросили. И тишина рассердилась.
Это было уже ближе к теме, но все еще чересчур метафорично.
– Как мне всех спасти? – Я наклонилась к ней. – От этой тишины? От пустоты, что приходит вслед за ней?
– Никак. – Она задрала голову к потолку, ее огромные глаза стали пугающе взрослыми и печальными. – Всех спасти нельзя.
Я уцепилась за слова, произнесенные ею же в гарнизоне:
– Чтобы все было хорошо, кто-то должен умереть. Кто?
– Не знаю. Не вижу. – Гизела отмахнулась, будто наш разговор ее утомил. – Слишком много линий. Сплетаются, скачут. Бр-р-р!
– Ладно… – Терпение норовило лопнуть. – Я могу исправить содеянное? Залатать дыру в небе?
– Ты не исправишь, – ответила она безучастным тоном, от которого по спине пробежали мурашки.
– А кто исправит?..
– Вы!
– Кто «мы»? Я и кто? Или что ты имеешь в виду?
Ее пальцы вцепились в складки платья, взгляд нашел меня – затуманенный и поплывший. Ни капли осмысленности.
– Никто не помнит, как пахнет дождь на горячих камнях, – посетовала Гизела. – А их больше и нет, тех камней. Их съели.
Я судорожно выдохнула. От услышанной каши мутило, к горлу подкатывала бессильная злость.
– Я запуталась, – сказала я больше себе, чем кому-либо. – Совсем запуталась.
– Так распутайся, – беспечно заявила Гизела, словно речь шла о клубке пряжи.
В ушах пронзительно зазвенело. Казалось, натянутая во мне струна оборвалась, вдребезги разбивая нутро. Потеряв всяческий контроль, я схватила Гизелу за руку.
– Я видела очаг, – выпалила я ей в лицо. – Гигантского родителя порождений. И мертвый город. Там не осталось ни магии, ни жизни, ни звуков. Только кости, руины и пыль. Горы пыли. Это то, что нас ждет? Это твое «все будет хорошо»?
Она выдернула руку – рывком, будто ее ударило разрядом молнии. Худое тельце напряглось, глаза закатились, из перекошенного рта вырвался не крик, а какой-то низкий животный вопль.
– Кости! – заголосила Гизела надрывно. – Старые, серые. Они не звенят, когда дует ветер. Но ветра нет. Только шепот и песок! Он сыпется, сыпется, засыпает глаза… Нечем дышать!
Она начала задыхаться, по ее щекам обильно потекли слезы.
– Не смотри! Не смотри туда! – закричала Гизела и съежилась, закрывая лицо руками. – Оно видит! Оно все видит! Оно голодное!
Эти выкрики, разрывающие утреннюю тишину, были полны настоящего неистового ужаса. Я вцепилась в ее плечи, пытаясь прижать к себе, успокоить.
– Ты здесь и сейчас! Слышишь? Здесь и сейчас! Вот комната, вот я, вот… котик! – Я оглянулась в поисках черного спасителя, но его нигде не было. – Милая, ну хватит!
Но она не слышала. Дрожала и билась в припадке. Судя по охватившим кухню бешеным эманациям, Гизелу захлестывало видением такой силы, что ее хрупкое сознание не могло его вместить.
– Что происходит?! – раздался сонный, но яростный голос. На пороге кухни появилась Цецилия в спальном чепце и накинутом на плечи платке. Увидав Гизелу, она широко распахнула глаза. – О Высшие Силы!
Цецилия стремительно подошла, грубо отстранила меня и присела рядом с рыдающей подопечной.
– Тихо, тихо, пташка, все кончилось, это всего лишь сон, – заговорила она мягким напевным голосом, обнимая Гизелу и укачивая ее, как младенца. – Никто тебя не тронет. А если попробуют – ух, я им задам.
Постепенно, под ее ласковые утешения и покачивания, истерика унималась, переходя в хаотичные всхлипы. Цецилия бросила на меня взор, в котором горел неистовый праведный гнев.
– Вон отсюда. – Она непреклонно указала на выход. – Быстро.
– Но я…
– Встала и ушла!
Ее тон не допускал возражений. Не став усугублять, я послушно поплелась в прихожую. Цецилия, обняв напоследок поскуливающую Гизелу, вышла ко мне.
– Зачем пришла? Ребенка доводить? – прошипела она. – Забыла, что она не в себе? Ее и так каждый день штормит, а тут еще ты!
– У этого «ребенка» могут быть ответы, – огрызнулась я упрямо.
– Думаешь, в жизни есть готовые ответы? – Цецилия закатила глаза. – Их нет и никогда не было!
Ее жесткие и безапелляционные слова остудили мой пыл лучше ушата ледяной воды. Я вздохнула, сдаваясь. Злость ушла, осталась сплошь опустошенность.
– Мне стыдно, что так получилось. Я не хотела. Просто… Не знаю, куда идти и что делать. Как тебе удается быть такой спокойной, когда мир рушится?
Взгляд Цецилии смягчился. Она потерла переносицу и сказала уже спокойнее:
– Истерика еще никому не помогала решить проблемы. Ни своя, ни чужая. Ты сильная девочка, но слишком много на себя берешь.
Я понуро кивнула. Была не в состоянии спорить.
– Извини, что разбудила. – Дойдя до входной двери, я обернулась. – У тебя не будет неприятностей из-за того, что ты оставила меня ночевать?
