— Мы пешком прогуляемся, — говорит он, с веселым прищуром косясь на машину.
Я плотно сжимаю губы, делая свою ответную улыбку «тонкой».
— Очень хорошо посидели, — мать встряхивает сумку и вешает ее на плечо.
— Может, все-таки подбросить? — Голиков протягивает отцу руку, оказавшись рядом.
Папа хлопает его по плечу. Слегка приобнимает.
— Ни в коем случае! — восклицает мама. — Нам идти пятнадцать минут. А вы… езжайте…
Ее поцелуй на своей щеке я почти не замечаю, их уход вообще становится для меня фоновым колыханием воздуха.
Я смотрю на Кира, который открывает пассажирскую дверь машины, спрашивая:
— Ты там же живешь, где и раньше?
Улица залита розовым светом от заката. Он ощущается теплым, этот свет, но ощущение скорее возникло из-за того, что уже неделю стоит жара.
На мне платье с запахом, очень летнее. Взгляд Кирилла теперь на моей груди и бедрах, и в этом взгляде я вижу комплимент, которым он меня почти касается.
Игнорировать его? Сложно, как и все, что Голиков сегодня творит!
— Да, — отвечаю я, подходя и садясь в машину.
Я живу на съемной квартире уже два года. С тех пор, как мы расстались. Он знает станцию метро, на этом все.
— Тачка не моя, — говорит Кир, сев в водительское кресло. — Арендованная. Че-т какая-то засранная, да?
— По-моему, нормальная…
— Ну, тогда не буду им рейтинг портить.
Его «тачка» — это свежий «Лексус», и, несмотря на легкую потертость салона, его все еще можно назвать новым.
— Адрес скажешь? — просит Кирилл, протянув руку к навигатору.
Пока он вбивает адрес в навигатор, я молча смотрю в окно. Когда трогаемся — тоже.
Не знаю, сколько должно пройти времени, чтобы Голиков стал для меня просто незнакомцем.
Он не позволял этому случиться на протяжении всех этих двух лет. Присутствовал так или иначе. Присутствовал в моей жизни. Сообщениями, лайками на моих фотографиях, через родителей и моего брата, с которым все это время общался. Макс написал для его студии несколько программ…
— Ты на диете? — спрашивает Кир.
— Нет, — отвечаю я без уточнений.
— Ты похудела.
— Отказалась от сладкого.
Не продолжая тему, он спрашивает:
— Так что, дашь мне риелтора?
— У тебя что, нет своего?
— Хочу от тебя немного заботы.
Мое терпение не железное, поэтому я все же смотрю на Голикова.
Выражение его лица непробиваемое, а взгляд — насмешливый.
— Тебе не хватает внимания? — спрашиваю я.
— Да нет, вообще-то. Уже не знаю, куда от него щемиться. Просто сегодня ощущение, что ты разговаривать разучилась, поэтому доебываюсь.
Отвернувшись, я тихо отвечаю:
— Со мной все нормально.
— Где пропадала?
— Занималась своими делами.
— Поня-я-ятно… — тянет он.
Нас прерывает вой проносящейся мимо машины с мигалкой. Она трещит так, что я морщусь, на секунду закрыв глаза.
— Заебали… — бормочет Кирилл, принимая правее.
Он сосредотачивается на дороге, когда навигатор объявляет скорый съезд, видимо, боится пропустить поворот, поэтому мы молчим. И это молчание длится всю оставшуюся поездку, потому что Кириллу снова приходится напрячь внимание из-за бардака на дороге, который обеспечил вечный ремонт недалеко от моего дома.
Я отстегиваюсь, как только машина тормозит и щелкают замки дверей.
Выхожу первая и направляюсь к багажнику, а когда Голиков подходит к нему с другой стороны, успеваю только слегка шарахнуться назад. Коснуться лопатками крышки и выставить вперед руку, когда своими Кир упирается в машину вокруг моей головы.
— Может, чаем угостишь? — говорит он, опустив на меня глаза.
— Что ты делаешь? — спрашиваю я почти спокойно.
В ответ он сжимает пальцами мое запястье и кладет руку на свой пах.
Мои пальцы по инерции смыкаются на твердом бугре, хотя их и парализует через секунду.
Издав тихий смешок рядом с моим виском, Кирилл бормочет:
— Я весь вечер такой… Я тебя хочу сожрать…
Глава 3
Теплообмен между моей рукой и его членом даже через плотную ткань джинсов настолько быстрый, что ладони мгновенно становится горячо.
Такой контакт мог бы стать легким шоком от неожиданности, но мне слишком хорошо знакомо это тело! Габариты, возможности, температура. Я отдергиваю руку, даже не успев возмутиться, хоть и с коротким шипением. Голиков мне позволяет, но только для того, чтобы обхватить ладонью мой подбородок, сжать с нажимом и поцеловать.
Разумеется, он не собирается довольствоваться чем-то детским. Кир давит на мои губы, заставляя их раскрыться. Скользит в мой рот языком, на котором вкус его любимой мятной жвачки. Одной из. Какой конкретно вкус у этой, я отгадывать не берусь. Но это почти и есть все, что я чувствую, — вкус жвачки и тепло губ.
Наш последний поцелуй был не таким…
Я не помню, каким именно, но у меня никогда не было такого скудного набора ощущений. Всегда было горячо. Всегда! А теперь просто тепло.
Может, поэтому я не сопротивляюсь?
Кирилл перемещает руку на мою талию и сжимает ее тисками. Теперь давит не только на мои губы, но и на затылок второй ладонью. Глубже, сильнее. Злее…
Он с шумом вдыхает. Разъединяет наши губы и смотрит мне в лицо, словно оценивая произведенный эффект.
Сжимающая мою талию хватка ослабевает, и я наконец-то перестаю так отчетливо чувствовать животом пульсирующее давление ширинки белых джинсов.
Преодолев застрявшую в горле хрипоту, я спрашиваю:
— Какого… хрена ты делаешь?
Я ошиблась. Я все же чувствую. Сейчас чувствую его тело: бедра, прижатые к моим, твердую грудь под своей ладонью, запах. Этого достаточно, чтобы наконец-то проснуться: ощутить силу в собственных мышцах и толкнуть Голикова ладонью прямо в солнечное сплетение.
Он отступает, качнувшись. Но очень гибко, как умеет. Он своим телом прекрасно владеет, как человек, который на протяжении почти десяти лет был единым целым с посторонним неодушевленным предметом — теннисной ракеткой. Отточенность движений осталась с ним и за пределами корта — в осанке, в жестах.
Звон, который наполнил мой голос, слышен, кажется, эхом, так что Кирилл ведет по волосам рукой, делает долгий вдох и режет:
— Давай спокойно поговорим. Без драмы.
— О чем поговорим? — произношу я все с тем же звоном, отходя от машины и заодно от Голикова.
Я поправляю свое платье: возвращаю чуть съехавший на груди запах, пряча тонкую полоску выступившего кружевного лифчика. Слышу короткий, еле различимый смешок, а потом слова:
— Я соскучился.
Я вскидываю голову, чтобы увидеть выражение его лица.
Его взгляд — непробиваемый.
Голиков все же сумел меня встряхнуть. Пусть на это ему потребовалось почти три часа и нарушение моего личного пространства, но сумел, ведь я наконец-то повышаю голос:
— Ты пошутил?!
«Соскучился».
Именно это слово он использовал, когда мы расстались в первый раз, и во второй, и в третий. А теперь, спустя два года, оно звучит как мем, но только Кирилл не выглядит шутником, он издает еще один смешок и отвечает:
— Мы с Лизой расстались. У нас все. Да и… это было всегда несерьезно.
— Вы жили вместе. Два года, — напоминаю я.
— Да, — отвечает Голиков. — Она мне мозги не клевала, условий не ставила. В общем, это все не важно. Мы расстались. И я всегда знал, что мне не Лиза нужна. Просто… у нас с тобой… все было не вовремя. Я был не готов…
— А теперь готов?! — возмущаюсь я.
Когда он меня бросал, сказал, что я слишком много от него требую. Налагаю слишком много ответственности, жажду слишком много… ответных чувств… Да, ответных чувств.
Что слишком обо всем парюсь, что все продумываю наперед, что «имею его мозги».
Хочу посадить его на поводок.
И что такой я была всегда, даже в пятнадцать.
Два года назад я не чувствовала боли от этих слов. Я была обижена и зла. Злилась и злилась, а сейчас я и злости не чувствую. Я чувствую лишь оставшиеся ощущения от прикосновений — невидимые отпечатки на разных частях тела, в том числе на губах.
Прикосновений, которые я не разрешала и к которым не была готова!
— Я думаю, — слышу я, — что теперь все вовремя. Я… ну, можно сказать… вырос. Может, раньше меня что-то бесило, я себя пенсионером порой чувствовал. А теперь это даже нравится. Мне сейчас это все и нужно, такой период в жизни наступает, когда уже пора заканчивать херней страдать. Пора думать о будущем. Я только с тобой его вижу. Я… очень соскучился…
Он трет ладонью шею сзади и теперь смотрит с той улыбкой, от которой в пятнадцать у меня в животе порхнули первые в жизни бабочки. Сейчас вместо бабочек у меня там пустота, но это... с Голиковым не связано.
На самом деле эта пустота мне даже нравится. С ней спокойно.
— Теперь все как надо, — продолжает Голиков. — Про Питер забудь. Там все. В этот раз все получится. Надо просто попробовать.
Именно тот факт, что меня не распирает от злости или других эмоций, позволяет его слова переварить почти трезво.
Я смотрю на него, даже не возмущенная, а с широко открытыми глазами.
Трезво. Хоть до сих пор оцениваю ощущения от оставленных на моем теле следов и то, что эти ощущения чересчур неоднозначные. Эти места чешутся. Я была не готова…
И ко всему этому дерьму — тоже.
Его энергия очень сильно давит…
Я хочу от этого давления сбежать, так что скольжу в сторону, направляясь к подъездной двери своего дома, неровно и нервно бросив на ходу:
— С чего ты взял, чтоясоскучилась?
