Никита Васильевич перевернул лист.
Петр Петрович начал диктовать детали произошедшего пожара. Когда обнаружили, какие строения пострадали, сколько людей участвовало в тушении, какие меры приняты. Затем добавил просьбу выделить Козловской зерновую ссуду до восстановления хлебозапасного магазина.
— Чистовой экземпляр, Никита, к полудню подготовь, — распорядился Эпов. — И копию подшей.
— Сделаю, — ответил тот, а атаман перевел взгляд на Аркадия Игнатьевича.
— Бумагу во Владивосток возьмете? По вашей службе быстрее уйдет, чем через все канцелярии.
— Возьму конечно, — ответил дядя.
Петр Петрович потер уставшие глаза.
— Три кобылы пали, теперь вот общественный магазин сгорел. Год у нас начинается так себе, — покрутил он рукой в воздухе.
Писарь подготовил донесение. Эпов запечатал пакет и передал Аркадию Игнатьевичу. Матвей Савельевич уже запрягал лошадей в сани.
Мы забрали документы и выехали из Козловской. Верстах в пяти свернули с тракта.
Снег на боковом ответвлении лежал почти нетронутым. Матвей Савельевич дважды останавливал сани, выходил и проверял колею впереди. Потом мы пересекли узкий перелесок и добрались до знакомой линейной избушки.
А там за столом уже сидел Шлыков. Дмитрий Егорович поднялся мне навстречу и пожал руку.
Возле печи стоял еще один человек. Я узнал его по суховатому лицу и привычке держаться чуть боком к двери.
— Сыч, — представил его дядя, будто забыл, что мы знакомцы еще по лагерю.
— Абиссинец, — кивнул тот.
Матвей Савельевич внес саквояж, поставил возле стены и запер дверь. Дядя достал из него карту Владивостока.
Аркадий Игнатьевич прижал края карты подсвечниками и указал карандашом на китайский квартал.
— По сведениям с того берега, Савва Ильич Руднев должен в ближайшее время появиться во Владивостоке.
Я подался ближе.
— Когда именно?
— Точного дня нет. Источник знает только промежуток. Руднев осторожничает и может несколько раз поменять и дорогу, и время.
— Зачем ему возвращаться на нашу сторону после Ульмы? — спросил я.
— Затем же, зачем он приходил прежде. Люди, деньги, склады и городские связи остались у него здесь, а после провала многое рассыпалось. Возможно, попытается собрать свою шоблу заново. А может получил новое поручение.
Сыч посмотрел на карту.
— Отчего его не взять полиции? В городе людей у них побольше нашего. Жандармам сообщить, порт закрыть — и все.
Аркадий Игнатьевич поднял на него глаза.
— А вы как думаете, отчего вас сюда собрали? Или до сих пор непонятно, что в одном из ведомств сидит его, или их человек?
Сыч только кивнул в ответ, не комментируя.
Дядя провёл карандашом по одной улице, потом по другой, показал несколько торговых дворов и проходы к гавани.
— О том, что Андрей Громов и Семён Бирюков вызваны во Владивосток для награждения, узнают на каждом углу. О настоящей цели их поездки сейчас знаем мы в этой комнате и ещё один человек в Хабаровске. Местные учреждения получат официальную бумагу. Постараемся, чтобы о награждении упомянула и городская газета.
— А вы уверены, что оно, награждение это не покажется Рудневу слишком явным совпадением? — спросил Шлыков.
— Для того вызов и официальный. Представление подано давно, подвигов за ними числится достаточно. Его превосходительство Унтербергер действительно будет вручать награды. Если Савва услышит, что наши парни прибыли покрасоваться перед начальством, тем лучше для нас. В Хабаровке он уже устанавливал за ними слежку, возможно, попробует и теперь.
Дмитрий Егорович посмотрел на меня.
— Стало быть на живца?
— Именно, — ответил дядя. — Руднева по всему городу искать смысла нет. Пусть его люди сами покажут, где он прячется.
Мне такое решение совсем не понравилось, но я пока промолчал, а дядя убрал карандаш и обвёл нас взглядом.
— Теперь главное. Руднева необходимо взять живым.
Он снова положил карандаш на карту.
— Порядок будет такой. Андрей и Семён появляются в городе открыто. Размещаются там, где им укажут, являются на награждение, выполняют официальные поручения. После церемонии гуляют по Владивостоку. Вот по этим местам, — дядя указал, маршруты на карте, — Руднев должен получить возможность установить слежку за ними.
— Нам хвост искать нужно? — спросил я.
— Вам, в первую очередь надо быть осторожными. Но и стараться выглядеть вполне себе обычно. Вести себя так, словно кроме награды вас ничего не занимает.
— Твоя тройка, Сыч, станет прикрывать Абиссинца и Рыжего, вести наблюдение, за теми, кто попытается наблюдать за ними. Как срисуете, то нужно дать понять Абиссинцу, что им пришло время раствориться. Далее уже ведёте, тех кто наблюдал. Брать только по моей команде, в том случае, если они не выведут на Руднева. Там уже попробуем их разговорить.
— Понял, — кивнул Сыч.
Аркадий Игнатьевич повернулся к Шлыкову.
— Дмитрий Егорович, ваши люди принимают наружное наблюдение. Пристани, почтовый тракт, дороги из города. Люди Сыча доводят до края своего участка, дальше подхватываете вы.
— У меня всего четверо человека, на такую территорию маловато будет.
— На месте вам передадут ещё две тройки. Всего будет десять человек. Больше нет, к сожалению.
Шлыков провёл пальцем по краю карты.
— Если выйдем на Руднева в результате наблюдения? Брать?
— Да, но сделать надо всё тихо. Постараться, чтобы его сообщники не видели его захвата.
— Когда возьмём, то куда его?
— Сообщу перед началом операции.
Сыч прищурился.
— Хотите через него и дальше работать?
— Возможно.
— Или от его имени?
— Возможно и так, все будет зависеть от того, как удастся его разговорить, — дядя повернулся к Матвею Савельевичу.
— На вас постой, и передвижение Абиссинца и Рыжего по городу. Вы для них — возница и человек, приставленный к награждаемым. Заодно будете держать связь с нашими группами. Сами Андрей и Семён не должны подавать наблюдателям никаких знаков, чтобы не раскрыться.
— Сделаем, — спокойно ответил Матвей Савельевич.
Теперь наша задача становилась понятнее.
— А оружие? — спросил Сыч.
— Используем скрытое. Стрелять только в крайней необходимости или чтобы не дать Рудневу снова уйти. Но помните главное! Мертвый он нам пользы особо не принесет, разве что время выгадать получиться, пока его не заменят.
— Выступаете порознь, — продолжил дядя. — Шлыков уходит первым. Сыч возвращается к своим. Мы с Матвеем Савельевичем сегодня выдвигаемся. Я пойду дальше во Владивосток, а Матвей Савельевич дождется вас в Платоно-Александровской.
— Окончательный инструктаж каждая группа получит отдельно, уже во Владивостоке, по свежим сведениям.
Дядя сложил карту. Шлыков забрал рукавицы и первым вышел из избы. Через несколько минут ушел Сыч. Матвей Савельевич вынес саквояж к саням и занялся упряжью.
Я задержал Аркадия Игнатьевича у стола.
— Мне Сашу надо привезти в Козловскую тридцать первого января. Первого — исповедь и брачный обыск, второго — Сретение. Как думаете, к тридцать первому-то я вернусь?
Дядя подошел к окну и посмотрел на лес.
— Если наш человек с китайской стороны не ошибся, если Руднев придёт в названный промежуток и если возьмём его быстро — вернёшься.
— Много что-то «если», дядя….
— Тогда с пятого февраля начнется Масленица. За ней пост. Венчание придется переносить и проводить после Пасхи, а может и на лето, ежели служба затянется.
Я и сам это понимал. Просто надеялся услышать, что управиться мы обязаны быстро.
Аркадий Игнатьевич вздохнул.
— Ты же видишь, Андрей, что я до сих пор бобылем хожу. Как думаешь, почему?
Ответ мне и без того был понятен, а он помолчал, потом положил ладонь мне на плечо.
— Ты не думай. У тебя служба другая. Сыграем мы твою свадьбу, обязательно сыграем. И к сроку постараемся обернуться.
К Козловской мы вернулись спустя пару часов. Тракт уже был накатан, светило солнце ярко. Мы попрощались с дядей, а он подмигнул мне на прощание:
— Скажи Степану, что будет ему новенький телеграф! — хохотнул он.
На обратную дорогу мне в окружной конюшне выдали небольшую монгольскую лошадку.
Ночью удалось поспать не больше пары часов, да еще глаза слезились от дыма, а дорогу местами перемело, потому скучать в пути не пришлось. К вечеру показалось Лончаково.
Сначала направился в правление. Овсянников вскрыл пакет при мне. Прочитал первую страницу, перевернул, вернулся к началу.
— Значит, во Владивосток, на награждение.
Он поднял глаза на меня.
— Вас с Бирюковым вызывают лично. За спасение золотого обоза и предотвращение кровопролития на границе. Награды вручит его превосходительство генерал-майор Унтербергер, — он прокашлялся и постучал пальцами по столу, — это вы конечно дали!
— Когда выступать, Глеб Маркелович?
— Завтра утром выезжаете, велено не задерживать.
Овсянников прошелся по кабинету, потом остановился у стола.
— Тогда заодно еще одно письмо передашь во Владивостоке. Утром перед выходом зайди в правление, адрес я напишу и пакет запечатаю.
— Добре.
— Бирюкову скажи, чтобы тоже явился. Подорожные получите вместе.
Из правления я пошел к Саше.
Она открыла дверь и сразу нахмурилась.
— На тебе лица нет, и дымом пропах. Проходи, чего мерзнуть.
В горнице было тепло. На столе лежали отрезы ткани, мотки ниток и листок со списком свадебных покупок.
— Хорошая новость есть, — сказал я.
Саша остановилась.
— Отец Филарет книги поднял. Венчание третьего февраля, после обедни. Во втором часу.
Она несколько мгновений молчала, будто проверяла, не ослышалась ли.
— Правда третьего?
— Третьего. В Козловскую поедем тридцать первого января. Первого исповедуемся и подпишем обыск. Второго отстоим службу на Сретение, а на следующий день обвенчаемся.
