Отец Филарет выбрался из саней, отряхнул снег с рясы и перекрестился.
— Слава Богу, поспели. Дорога после метели больно худая.
Овсянников встречал его на крыльце вместе с Огородником.
— Принимайте Лончаково, батюшка. В часовне натопили, иордань приготовили.
— Спаси Христос за старания.
— Так это вся наша молодежь нынче расстаралась.
Отец Филарет посмотрел в нашу с Моренченко сторону и благословил.
Ночевать батюшку определили в гостевом доме. Двоих сопровождавших его казаков разместили там же, остальные разошлись по родне.
Утром шестого января у часовни собралась вся станица.
Отец Филарет начал праздничную службу еще до рассвета. В небольшой часовне едва хватило места. Мужчины стояли справа, женщины слева, дети теснились впереди. Кто не поместился, остался на крыльце.
Огородник стоял в первом ряду вместе с Овсянниковым и крестным. Сегодня он уже не вел молитвы, а отвечал отцу Филарету вместе со всеми. Часовенный служитель Филипп помогал батюшке, подавал книги и начинал песнопения.
После службы двинулись крестным ходом к Уссури.
Впереди несли крест, хоругвь и икону Богоявления. Следом шел отец Филарет в облачении, рядом часовенный служитель. За ними двигались Овсянников, Степан Анисимович и станичные старики.
Дениса Ивановича посадили в сани. Сам он противился до последнего, но крестный настоял.
— До часовни сам дошел и до реки доберусь, — сердился Огородник.
Часовенный колокол звонил вслед крестному ходу. Удары далеко разносились над замерзшей рекой.
На льду люди окружили прорубь широким полукругом. У противоположного берега виднелись китайские солдаты. Они с интересом наблюдали за нами издалека.
Рядом со станичниками стояли семь китайских семейств. Для них это Крещение тоже было первым, как и минувшее Рождество.
Отец Филарет остановился у иордани. Перед ним установили аналой с крестом и Евангелием. Филипп зажег свечи, но ветер тут же пригнул огоньки, едва не погасив их.
Над прорубью поднимался пар.
Сначала отец Филарет прочел положенное из пророка Исайи и апостольское послание, затем Евангелие о крещении Христа в Иордане.
Мороз щипал лица, пар от дыхания клубился над толпой.
После чтений отец Филарет приступил к Великому освящению воды. Филипп держал книгу. Огородник склонил голову, а Овсянников с крестным следили, чтобы станичники не теснились к открытой воде.
Отец Филарет благословил иордань и трижды погрузил крест в прорубь.
— Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…
Люди подхватили тропарь.
Когда крест в третий раз коснулся воды, Овсянников поднял руку.
На берегу грянул первый залп.
Затем второй.
Третий прокатился над рекой до самого китайского берега. Солдаты на той стороне оживились.
— Теперь вся нечисть до Пекина пятками сверкать будет, — сказал Рыжий.
Лешка перевел его слова своим. Василий Ван Цзу ответил что-то, вызвав у китайцев дружный смех.
— Что говорит? — спросил Семен.
— Говорит, русский черт побежит. Китайский умнее, он будет в сопках прятаться.
После освящения отец Филарет окропил собравшихся крещенской водой. Люди потянулись к иордани с кувшинами и ведрами. Эту воду собирались хранить весь год, окроплять ею курени, конюшни и скотину.
Отец Филарет отдельно благословил семь новокрещеных китайских семейств. Лешка переводил его слова тем, кто пока плохо понимал по-русски.
Постепенно большая часть станичников отправилась обратно. Батюшке предстояло отогреться, поесть и к полудню снова выехать в Козловскую. До темноты надо было добраться.
У иордани остались молодые казаки, те, кто рядился на Святках, да любопытные.
Отец Филарет задержался ненадолго. Он прекрасно знал, что молодежь собирается купаться, но к проруби никого не звал.
— Вода освящена не затем, чтобы удалью друг перед другом хвалиться. Кто здоровьем слаб или сомневается, пусть не лезет. Холодной водой грехи не смываются, для того покаяние существует.
— А тем, кто чертями рядился? — спросил Меренский.
— Прежде всего головой думать положено! Это всех касается!
Народ засмеялся, а Моренченко уже сбрасывал полушубок, сапоги и рубаху. Несколько мгновений он переминался на соломе, покрываясь гусиной кожей.
— Давай! — подбодрил его Меренский, — чертей рядил, теперь грехи смывай!
— Сначала свои посчитай!
Моренченко спустился по деревянной лесенке и окунулся. Вынырнул с округлившимися глазами.
— У-у-у, братцы! А она теплая! Вода-то! — просипел он, размашисто крестясь.
— Врешь, супостат! — добродушно загудели в толпе.
Следом полезли еще двое.
Потом Рыжий быстро разделся и встал рядом со мной.
— Не передумал?
— Нет.
— Ну, смотри.
Он спустился по сходням. После первого погружения вынырнул, шумно выдохнул и перекрестился. После второго зажмурился, клацая зубами, снова перекрестился. В третий раз ушел под воду с головой, выскочил и мигом взлетел наверх, едва не сбив Саню.
К иордани подошли несколько молодых китайцев. Первым полез Петр, сын одного из новокрещеных. Он перекрестился и смело спустился по лесенке. Второй долго мялся, пока Николай Го не сказал ему несколько слов. После этого парень вздохнул и полез следом.
Саша стояла возле костра. Когда я начал расстегивать полушубок, она подошла ближе.
— Тебе мало было?
— То другое, Саша. Не переживай. Теперь я по своей воле иду, сдюжу с Божьей помощью.
Она хотела сказать еще что-то, но, поняв, что отговаривать бесполезно, махнула рукой и забрала у меня одежду.
Ох. И правда свежо-то как. Я спустился по заснеженным ступеням в ледяную воду, окунулся и перекрестился.
Когда холод добрался до головы, на миг вернулся прежний страх: лед над лицом, течение, горящие от нехватки воздуха легкие.
Но теперь лестница была рядом. Я вынырнул, вдохнул и окунулся снова. В третий раз заставил себя открыть глаза. В мутную воду сверху пробивался свет. Льда над головой не было, течение тоже не тянуло меня прочь.
Я вынырнул и вылез. Саша набросила на плечи полушубок, а Рыжий сунул в руки валенки.
— Живой, Андрюха? — спросил он.
— Похоже на то.
Мы отогревались у костра, попивая горячий взвар. Я то и дело поглядывал на темный прямоугольник проруби и улыбался. Кажись, страх перед ледяной водой я все-таки поборол.
Когда мы вернулись в станицу, отец Филарет уже собирался отъезжать от правления.
Мы с Сашей подошли к батюшке, пока он не уехал. Отец Филарет посмотрел на мое красное после мороза лицо и прищурился.
— Окунулся?
— Окунулся, батюшка.
Я переглянулся с Сашей.
— Дозвольте спросить, отче. Про уговор наш прошлый...
— Спрашивай, коли не шутишь, — отец Филарет степенно погладил бороду.
— Мы с Александрой хотели после Крещения венчаться.
Отец Филарет посмотрел сначала на меня, потом на Сашу.
— Согласна, Александра?
— Согласна, батюшка.
— Добровольно? Не торопит никто?
Саша покосилась на меня, в глазах мелькнула лукавинка.
— Андрей торопит. Но я и сама откладывать не хочу.
— Добре, это другое дело.
Батюшка задумался, перебирая что-то в памяти.
— Назначить день я обещал, да только не здесь это делается. Завтра, в первый день мясоеда, венчать вас не стану: и вам, и родным приготовиться надо. Да и мне в Козловскую возвращаться.
Он заглянул мне в глаза.
— Приедешь ко мне в приход в первые дни после праздника, Андрей. Сам приезжай, девицу в морозы лишний раз мотать незачем. Мне надо книги поднять, тетрадь записей посмотреть. Мясоед короткий, а со всех станиц женихи пойдут. У меня еще выезды по выселкам расписаны. В Козловской посмотрим, свободный день для вас выберу. Тогда и привезешь Александру на исповедь да брачный обыск подписать. Долго тянуть не стану, обещание свое помню.
— До Масленицы успеем?
— Успеете. Спаси вас Господи. С праздником Богоявления, дети мои. И с Рождеством Христовым.
— С праздником, батюшка, — отозвались мы с Сашей в один голос.
Отец Филарет перекрестил нас. Мы поочередно приложились к его ладони.
Через час отец Филарет сел в кошеву. Овсянников распорядился дать свежую пару лошадей, чтобы до темноты добраться до Козловской. На прощание батюшка еще раз благословил собравшихся. Полозья заскрипели по снегу, сопровождение верхами двинулось следом.
Следующий день пришелся на воскресенье. Люди снова собрались в часовне, потом ходили друг к другу в гости, обсуждали предстоящие дела и понемногу возвращались к обычной жизни.
А в понедельник, восьмого января, станица окончательно вернулась к будням. С самого утра я сидел в правлении и передавал Парамону бумаги, скопившиеся за время его отсутствия.
Мы как раз разобрались с последним журналом. Я вышел на крыльцо и увидел, как на площадь въезжают широкие сани, запряженные парой лошадей. В них лежал длинный груз, укрытый плотной тканью и туго перетянутый веревками.
Возница натянул вожжи, а из саней выбрался дядька.
— Здорово бывали, Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым!
— Слава Богу, Андрей. И тебя с праздником!
Мы обнялись. Дядя хлопнул меня по плечу, потом отстранился и внимательно осмотрел.
— Цел?
— Почти. Ноги и руки на месте, — пожал я плечами.
— Мне уж доложили, как ты опять отличился. Овсянников пишет, от Эпова бумага пришла. Куда ни глянь, всюду один Абиссинец.
