— А вы не работать будете, а грехи отрабатывать.
Праздники катились своим чередом, и за игранчиками незаметно подошло первое января.
Утром на Новый год станичные мальчишки обсыпали меня овсом с ног до головы, посевали по углам куреня и звонко желали, чтобы наступивший год оказался куда богаче прежнего.
Я вытряхнул овес из-за воротника и задумался.
Наступил 1890 год.
В этом году должна состояться наша с Сашей свадьба. Илька, Бог даст, окончательно оправится от раны. Немало дел предстоит и по хозяйству в собственном курене.
А где-то за тысячи верст отсюда, в Петербурге, уже решают, как и когда начинать ту самую большую железную дорогу, которая однажды пройдет через весь наш край.
Скучать в 1890-м, похоже, не придется.
Глава 2. Телеграф с сеточкой
Крещенский сочельник вернул благочиние в станицу. После бесконечных застолий пришло время поститься. Ряженые поснимали маски, девки бросили гадать, а казаки вышли на Уссури готовить иордань.
Ожидали отца Филарета. В Козловской батюшка с утра отслужил положенное в сочельник и освятил воду. После полудня он выехал в Лончаково с сопровождением, чтобы наутро провести праздничную службу и освятить иордань на Уссури. Огородник мог вычитать в часовне положенные молитвы мирским чином, но освящать иордань права не имел. Потому станичники старались вовсю, чтобы к приезду отца Филарета все было готово.
Лед на реке схватился знатно, набрал толщину почти в аршин. Пешни отскакивали от него со звоном. Крестообразную прорубь рубили постепенно, тяжелые куски льда выбирали баграми и оттаскивали в сторону.
Моренченко с двумя кубанцами вырезал из большой глыбы ледяной крест. По кубанскому обычаю его облили свекольным квасом, и прозрачные грани окрасились в красный цвет. Возле проруби поставили ограждение, настелили солому. Из жердей сколотили лестницу с боковыми перилами и укрепили у края, чтобы течение не утащило купающихся под лед, как недавно случилось со мной. На берегу сложили большой костер для обогрева.
Работали почти до темноты. Я тоже долбил лед пешней. Когда очередной удар наконец пробил его насквозь, на меня накатило.
Я словно снова увидел Беркута, несущегося к промоине. Лед над головой, стремительно тяжелеющий полушубок, огонь в груди. Пальцы, царапающие торос, и течение, подхватившее меня.
— Андрюха.
Саня стоял рядом, опираясь на пешню.
— Чего?
— Не полезешь завтра — никто слова не скажет.
— Полезу.
— После того, что случилось, я бы на твоем месте к реке до самой весны не подходил.
— Потому и полезу.
Саня посмотрел на темную воду, потом на меня.
— И то верно. Чтобы страх победить, надо ему в глаза глянуть.
О приезде отца Филарета сообщили, когда мы уже возвращались с реки. Кошева подошла к Лончаково в темноте.
Отец Филарет выбрался из саней, отряхнул снег с рясы и перекрестился.
— Слава Богу, поспели. Дорога после метели больно худая.
Овсянников встречал его на крыльце вместе с Огородником.
— Принимайте Лончаково, батюшка. В часовне натопили, иордань приготовили.
— Спаси Христос за старания.
— Так это вся наша молодежь нынче расстаралась.
Отец Филарет посмотрел в нашу с Моренченко сторону и благословил.
Ночевать батюшку определили в гостевом доме. Двоих сопровождавших его казаков разместили там же, остальные разошлись по родне.
Утром шестого января у часовни собралась вся станица.
Отец Филарет начал праздничную службу еще до рассвета. В небольшой часовне едва хватило места. Мужчины стояли справа, женщины слева, дети теснились впереди. Кто не поместился, остался на крыльце.
Огородник стоял в первом ряду вместе с Овсянниковым и крестным. Сегодня он уже не вел молитвы, а отвечал отцу Филарету вместе со всеми. Часовенный служитель Филипп помогал батюшке, подавал книги и начинал песнопения.
После службы двинулись крестным ходом к Уссури.
Впереди несли крест, хоругвь и икону Богоявления. Следом шел отец Филарет в облачении, рядом часовенный служитель. За ними двигались Овсянников, Степан Анисимович и станичные старики.
Дениса Ивановича посадили в сани. Сам он противился до последнего, но крестный настоял.
— До часовни сам дошел и до реки доберусь, — сердился Огородник.
Часовенный колокол звонил вслед крестному ходу. Удары далеко разносились над замерзшей рекой.
На льду люди окружили прорубь широким полукругом. У противоположного берега виднелись китайские солдаты. Они с интересом наблюдали за нами издалека.
Рядом со станичниками стояли семь китайских семейств. Для них это Крещение тоже было первым, как и минувшее Рождество.
Отец Филарет остановился у иордани. Перед ним установили аналой с крестом и Евангелием. Филипп зажег свечи, но ветер тут же пригнул огоньки, едва не погасив их.
Над прорубью поднимался пар.
Сначала отец Филарет прочел положенное из пророка Исайи и апостольское послание, затем Евангелие о крещении Христа в Иордане.
Мороз щипал лица, пар от дыхания клубился над толпой.
После чтений отец Филарет приступил к Великому освящению воды. Филипп держал книгу. Огородник склонил голову, а Овсянников с крестным следили, чтобы станичники не теснились к открытой воде.
Отец Филарет благословил иордань и трижды погрузил крест в прорубь.
— Во Иордане крещающуся Тебе, Господи…
Люди подхватили тропарь.
Когда крест в третий раз коснулся воды, Овсянников поднял руку.
На берегу грянул первый залп.
Затем второй.
Третий прокатился над рекой до самого китайского берега. Солдаты на той стороне оживились.
— Теперь вся нечисть до Пекина пятками сверкать будет, — сказал Рыжий.
Лешка перевел его слова своим. Василий Ван Цзу ответил что-то, вызвав у китайцев дружный смех.
— Что говорит? — спросил Семен.
— Говорит, русский черт побежит. Китайский умнее, он будет в сопках прятаться.
После освящения отец Филарет окропил собравшихся крещенской водой. Люди потянулись к иордани с кувшинами и ведрами. Эту воду собирались хранить весь год, окроплять ею курени, конюшни и скотину.
Отец Филарет отдельно благословил семь новокрещеных китайских семейств. Лешка переводил его слова тем, кто пока плохо понимал по-русски.
Постепенно большая часть станичников отправилась обратно. Батюшке предстояло отогреться, поесть и к полудню снова выехать в Козловскую. До темноты надо было добраться.
У иордани остались молодые казаки, те, кто рядился на Святках, да любопытные.
Отец Филарет задержался ненадолго. Он прекрасно знал, что молодежь собирается купаться, но к проруби никого не звал.
— Вода освящена не затем, чтобы удалью друг перед другом хвалиться. Кто здоровьем слаб или сомневается, пусть не лезет. Холодной водой грехи не смываются, для того покаяние существует.
— А тем, кто чертями рядился? — спросил Меренский.
— Прежде всего головой думать положено! Это всех касается!
Народ засмеялся, а Моренченко уже сбрасывал полушубок, сапоги и рубаху. Несколько мгновений он переминался на соломе, покрываясь гусиной кожей.
— Давай! — подбодрил его Меренский, — чертей рядил, теперь грехи смывай!
— Сначала свои посчитай!
Моренченко спустился по деревянной лесенке и окунулся. Вынырнул с округлившимися глазами.
— У-у-у, братцы! А она теплая! Вода-то! — просипел он, размашисто крестясь.
— Врешь, супостат! — добродушно загудели в толпе.
Следом полезли еще двое.
Потом Рыжий быстро разделся и встал рядом со мной.
— Не передумал?
— Нет.
— Ну, смотри.
Он спустился по сходням. После первого погружения вынырнул, шумно выдохнул и перекрестился. После второго зажмурился, клацая зубами, снова перекрестился. В третий раз ушел под воду с головой, выскочил и мигом взлетел наверх, едва не сбив Саню.
К иордани подошли несколько молодых китайцев. Первым полез Петр, сын одного из новокрещеных. Он перекрестился и смело спустился по лесенке. Второй долго мялся, пока Николай Го не сказал ему несколько слов. После этого парень вздохнул и полез следом.
Саша стояла возле костра. Когда я начал расстегивать полушубок, она подошла ближе.
— Тебе мало было?
— То другое, Саша. Не переживай. Теперь я по своей воле иду, сдюжу с Божьей помощью.
Она хотела сказать еще что-то, но, поняв, что отговаривать бесполезно, махнула рукой и забрала у меня одежду.
Ох. И правда свежо-то как. Я спустился по заснеженным ступеням в ледяную воду, окунулся и перекрестился.
Когда холод добрался до головы, на миг вернулся прежний страх: лед над лицом, течение, горящие от нехватки воздуха легкие.
Но теперь лестница была рядом. Я вынырнул, вдохнул и окунулся снова. В третий раз заставил себя открыть глаза. В мутную воду сверху пробивался свет. Льда над головой не было, течение тоже не тянуло меня прочь.
Я вынырнул и вылез. Саша набросила на плечи полушубок, а Рыжий сунул в руки валенки.
— Живой, Андрюха? — спросил он.
— Похоже на то.
Мы отогревались у костра, попивая горячий взвар. Я то и дело поглядывал на темный прямоугольник проруби и улыбался. Кажись, страх перед ледяной водой я все-таки поборол.
Когда мы вернулись в станицу, отец Филарет уже собирался отъезжать от правления.
Мы с Сашей подошли к батюшке, пока он не уехал. Отец Филарет посмотрел на мое красное после мороза лицо и прищурился.
— Окунулся?
— Окунулся, батюшка.
Я переглянулся с Сашей.
— Дозвольте спросить, отче. Про уговор наш прошлый...
— Спрашивай, коли не шутишь, — отец Филарет степенно погладил бороду.
