Связку подвесили к длинному шесту. Молодой китаец поднес к фитилю лучину и сразу отскочил.
Первый хлопок прозвучал неожиданно громко.
Следом вся связка затрещала, будто разом выстрелили несколько ружей. Я пригнулся, рука сама легла на кобуру. Рыжий шарахнулся в сторону, выронил надкушенный пельмень и спрятался за поленницей.
А ребятишки завизжали от восторга.
Над двором поплыл дым, красные бумажные клочки рассыпались по снегу.
— Предупреждать надо! — заорал Семен, выглядывая из-за дров.
Василий широко улыбнулся и прикрыл ладонями уши.
Лешка перевел:
— Он предупреждал. Показал ведь, что уши закрывать надо.
— Я ж думал, он уши отморозил!
— Теперь злой дух ушел, — добавил Алексей, — вылезай Сима!
Дети тут же потребовали продолжения.
На треск из соседних дворов стали выходить казаки. Показался и Овсянников.
— Что здесь за пальба?
— Новые христиане нечистую силу гоняют, — объяснил я.
Глеб Маркелович посмотрел на дым, красные бумажки и довольных ребятишек.
— Хлопушки жгёте? Может, и вправду нечистая сила от границы отпрянет. А вот из ружей стрелять не сметь.
— А если черти хлопушек не испугаются? — спросил Олег.
Овсянников кивнул на Семена:
— Тогда Бирюкова пошлем. От него любая нечисть сбежит.
Все засмеялись. Даже китайцы, не разобравшие слов, подхватили общий смех. Рыжий наконец выбрался из-за поленницы. Мария протянула ему еще один пельмень.
— Вот, Сима. Этот не роняй.
К полудню Рождества по всей станице пахло пирогами. После долгого поста хозяйки словно решили за один день накормить всех домашних и гостей про запас, аж на год вперед.
Разговляться мы собрались в курене крестного.
Акулина Никитична распоряжалась рассадкой и следила, чтобы на столе всегда стояли полные блюда.
Степан Анисимович сидел во главе стола. Рядом устроились Денис Иванович Огородник и Овсянников. Пригласили бабу Серафиму, Сашу и Нюрку. Олег сновал между столом и печью, пока мать не усадила его на место. Татьянка уже сидела рядом и с важным видом следила за старшим братом.
Саша помогала Пелагее Александровне носить блюда. Нюрка занималась тем же, хотя подозрительно часто оказывалась возле той стороны стола, где сидел Рыжий.
Я устроился рядом с Сашей.
— Доедай, — сказала она, подкладывая мне мяса. — Весь исхудал.
— Куда уж больше?
— Вон, гляди, Семен не спрашивает, а ест.
— У Семена в брюхе, поди, отдельное хранилище имеется. Он как верблюд, может впрок есть.
Рыжий поднял голову:
— Я все слышу, так-то.
Саша улыбнулась и снова подвинула ко мне блюдо с мясом.
Разговор перескакивал с ледового побоища на китайские хлопушки, с хлопушек на артистов и недавнюю метель.
Олимпиада Васильевна вместе с гитаристом и Женей тоже собиралась в дорогу. Ей и без того предстояло явиться на рождественский прием в Хабаровке с опозданием, поэтому теперь все ждали, когда расчистят зимник.
Затем разговор неизбежно дошел до нашей свадьбы.
Крестный обратился ко мне:
— Как святки пройдут, отправишься к отцу Филарету. Пущай уж назначает день.
— Только не шибко спешите, — сказала Пелагея Александровна. — К свадьбе-то еще приготовиться надо.
— А когда готовиться? — спросила Саша. — У меня еще не все дошито.
— На святках за иглу не садись, не положено, — предупредила баба Серафима.
— Так мне только подол закончить…
Баба Серафима посмотрела на нее так, словно удивилась подобному незнанию.
— Кто на святках шьет, у того скотина слепнет.
Саша посмотрела на меня.
— Ты в такое веришь?
— Нет, но рисковать хозяйством перед свадьбой не след.
— Правильно говоришь, Андрюша, — одобрила баба Серафима.
Так начались святки.
Потянулась целая череда гостей, еды, песен и морозных вечеров. Казалось, Лончаково решило отоспаться и отгуляться за весь минувший год.
Без крайней нужды в праздники старались не работать. Женщины убрали прялки и шитье, приготовительный разряд освободили от учения. Даже охотники оставались в станице. Проливать кровь на святках считалось дурным делом.
Но совсем без работы не обходилось.
Печи сами себя не затопят, скотина церковных запретов не понимает: кормить и обихаживать ее надо каждый день. Караулы сменялись, разъезды выходили на реку.
Уже на второй день Рождества я заглянул в конюшню проведать Беркута. Следом появилась Саша.
— Попался.
— На чем?
— Работаешь.
— Так это не работа.
Я держал ведро, а Беркут пил, шевеля губами.
— А что?
— Уход за боевым товарищем.
Саша подошла ближе и протянула коню горбушку. Беркут осторожно взял угощение с ладони.
— Зимой без дела стоит, а ест как два быка.
— Не без дела. После ледяного купания ему тоже оклематься надо.
Она погладила Беркута по шее, а тот тихо фыркнул.
— После свадьбы его куда поставим? — спросила Саша. — Здесь оставишь?
— Сначала конюшню возле куреня надо справить. Так что пока здесь постоит.
— И сарай еще один нужен, и хлев, и дровник.
— Построим, Саша. Дай время.
К полудню зимник наконец расчистили.
Олимпиада Васильевна с гитаристом и Женей продолжили путь в Хабаровку. Провожала их почти вся станица. Овсянников выделил конвой до Венюково и подготовил бумагу, чтобы венюковские казаки приняли артистов под охрану и проводили дальше, до Казакевичевой. На почтовых станциях их должны были принимать и размещать без проволочек.
Певица обещала еще когда-нибудь завернуть в Лончаково, но по ее голосу было понятно: сама не знала, случится ли такое.
Женя перед отъездом долго жал Олегу руку и обещал написать новую песню. Потом полез в сани, устроился между матерью и гитаристом и все оглядывался на станицу, пока они не скрылись за поворотом.
К концу недели пришла весть от Ильки.
Из гасяна явился Сула, гольд-проводник. Он привез короткую записку, продиктованную другом.
Жар у побратима больше не поднимался, рана затягивалась хорошо. Пасса уже разрешал ему понемногу ходить по гасяну в сопровождении Анды. Илька поздравлял нас с праздником.
Новость эта была, пожалуй, лучшим подарком, полученным мной на Рождество.
Вечерами начинались игранчики. Молодежь собиралась то в большой горнице гостевого дома, то в куренях. Сашка Меренский играл на тальянке, и после первых же переливов под окнами собиралось много народу.
На одни такие посиделки ближе к ночи заявились ряженые.
Впереди шел медведь в вывернутом тулупе, за ним прыгала коза с деревянными рогами. Следом ковыляла горбатая старуха с берестяными зубами, а замыкал шествие черт с длинным красным языком.
Черт оказался чересчур высоким и широкоплечим.
— Моренченко, — сразу определил я.
— Почему Моренченко? — удивился тот из-под маски.
— Уж больно здоровый для уссурийского черта. Да и лампасы красные, кубанские небось!
— А может, я настоящий черт на государственной службе?
Коза заблеяла и попыталась забодать Овсянникова. Атаман терпеливо отвел рога рукой.
А вот когда ряженые разыграли станичный сход, Глебу Маркеловичу стало уже не до улыбки.
Медведь сел за стол, ударил деревянной ложкой и басом объявил:
— Порядку в станице нынче нет. Потому всех виноватых назначаю невиноватыми, а невиноватых пошлю снег чистить.
Черт, изображавший писаря, подал ему лист бумаги вверх ногами:
— Тут донесение, ваше благородие.
— От кого?
— От китайского императора. Жалуется, что казаки у него хунхузов без спросу бьют.
Народ загоготал.
Овсянников досмотрел представление до конца, затем поднялся.
— После праздников всю эту нечисть отправлю конюшни чистить.
— Так нельзя! — крикнул кто-то из ряженых.
— На святках работать грех!
