— Ну не один же я там был, в самом-то деле.
— Да знаю, знаю. Потом все расскажешь подробно, — улыбнулся он.
Я посмотрел на сани. Под плотной тканью угадывались прямые металлические части. С одного края торчало что-то округлое и блестящее.
— Опять телеграф?
— Для кого-то, может, и телеграф, — подмигнул он, — но об этом после, Андрей.
Больше он ничего не объяснил. Из правления вышел Овсянников.
— Аркадий Игнатьевич! С Рождеством Христовым! Какими судьбами?
— С праздником, Глеб Маркелович, — дядя крепко пожал атаману руку.
— Судьбами торговыми. Зайду? Или на морозе разговоры разговаривать станем?
В кабинете атамана дядя снял полушубок, отогрел руки возле печи и выложил на стол толстую тетрадь, несколько бумаг и карту. Позвали крестного. Степан Анисимович пришел через четверть часа.
Едва переступив порог, он шагнул к дяде с улыбкой.
— Здорово был, Аркадий! С праздниками тебя!
— Слава Богу, и тебя, Степан. — Дядя поднялся, и они крепко обнялись.
— Ну, давайте присядем. Дело привез государственной важности, обсудить надо много чего.
Я устроился у края стола с пером и чистой бумагой. Парамон, которому и без того хватало накопившейся писанины, собрал свою кипу и вскоре ушел в соседний кабинет.
Дядя развернул карту.
— Иду от Хабаровки до Владивостока по станицам. Собираю сведения по рабочим лошадям: сколько имеется, сколько годных, сколько старых, сколько недостает дворам.
— Для чего? — спросил Овсянников.
— Ведем переговоры с китайскими конеторговцами. Они обещают собрать партию монголок в Маньчжурии и свести к границе. Лошадки крепкие, выносливые. Под сани, телегу, соху. Неказистые, конечно, зато на подножном корму не пропадут и морозов не боятся.
— А цена какая будет?
— При табунной покупке говорят по двадцать пять рублей за голову. Но это без перегона, кормов, пошлины и возможного падежа. С доставкой выйдет подороже. Во сколько точно, пока не скажу.
Степан Анисимович нахмурился.
— Двадцать пять рублей тоже деньги немалые.
— А без лошади весной и вовсе никак. Не купите сейчас, больше потеряете, — возразил дядя. — Кубанцы ваши почти без рабочего скота сидят. У иных одна лошадь и под седло, и под соху, и в подводу. За два года так и загнать можно, а после хоть сами в оглобли становитесь.
— Это верно, — признал крестный.
Аркадий Игнатьевич провел пальцем по карте.
— Часть партии станичное общество может приобрести в общее владение. Поставить в конюшню при правлении: под почту, пожарный обоз, казенные перевозки. Остальных распределить по дворам. Если желающих будет больше, чем голов, придется тянуть жребий.
— Опять жребий, — проворчал Степан Анисимович.
— А как иначе?
— Можно по нужде.
— Тогда каждый будет голосить, что его нужда самая большая. Сам знаешь.
Овсянников постучал пальцами по столу.
— Что-то вы недоговариваете, Аркадий Игнатьевич. Просто так подобную закупку затевать бы не стали.
Дядя взглянул на закрытую дверь.
— И то верно... — он обвел атамана и крестного взглядом. — Пока решение окончательно не принято, потому это только между нами.
Овсянников с крестным кивнули.
— В Хабаровке хотят пеший полубатальон в конный дивизион на три сотни шашек перевести.
— Неужто решили все войско на коней посадить? — присвистнул Степан Анисимович.
— Строевую часть, вроде как, — поправил дядя. — В мирное время, скорее всего, одна сотня будет на службе. А как окончательно решат, пока не знаю. Но если положение утвердят, летом потребуется строевой ремонт. И хозяйственных лошадей понадобится больше: обозы, фураж, перевозки.
— Значит, эти монголки тоже пойдут в сотни?
— Конечно нет. Они под телегу, сани и соху. Для дивизиона летом пойдет отдельный строевой ремонт. Там уже возраст, рост, здоровье и приемка по военному ведомству. Порядок распределения назначат отдельно.
Овсянников кивнул.
— Что от нас требуется?
— Подворная перепись. Сколько лошадей имеется, какие по возрасту и годности. Сколько голов нужно двору. Кто готов платить сразу, кому потребуется рассрочка. Отдельно посчитайте станичные нужды.
— Андрей, записывай, — приказал Овсянников. — Десятникам обойти подворья и к завтрашнему представить предварительные сведения. Полную ведомость составим после.
Я обмакнул перо в чернильницу.
— Хотя чего тянуть... Погоди, — остановил меня Глеб Маркелович.
Он вызвал дежурного и велел немедля собрать десятников. Обход начать сегодня, первые сведения принести к вечеру.
Тянуть и впрямь не пришлось. Новость разлетелась по Лончаково быстро.
— Мне две головы запишите, — первым в правление явился запыхавшийся Сашка Моренченко.
— Зачем тебе две-то?
— Так одну под плуг, другую под телегу.
— А сейчас у тебя сколько?
— Одна.
— Тогда на кой тебе две?
Моренченко посмотрел на меня с укоризной.
— Новую лошадь еще объездить надо, Андрей. А пока объездишь, старую загонять никак нельзя. И потом, вдвоем им веселее.
Дядя, сидевший у окна, поднял голову.
— А третья им для разговору не потребуется, чтобы не скучали?
Моренченко не смутился.
— Если по сходной цене, можно и третью взять!
Следом пришел Меренский. Тот заранее приготовил список.
— Одного мерина, одну кобылу и жеребца.
Овсянников взял бумагу.
— Ты чего, конный полк, что ли, на своем базу собрать хочешь?
— Ну дык мне для хозяйства нужно.
— А хозяйство-то у тебя на три лошади имеется? Или, может, детей семеро по лавкам?
— Будут лошади — так сразу и заведу.
За Меренским в сени набилось еще человек десять. Всем хотелось знать:
— Будет ли опять жребий?
— Кому первому дадут?
— Можно ли выбрать масть?
— Будут ли кобылы жеребыми?
— Возьмут ли старую лошадь в зачет?
— Почему нельзя дать каждому двору хотя бы по одной?
Рыжий протиснулся к столу и положил передо мной заявку.
— Мне две.
— Да ёк-макарек! — хлопнул по столу Овсянников. — И этот туда же! А чего не восемь, Бирюков, стесняюсь спросить?
— Не стесняйтесь, спрашивайте, Глеб Маркелович. — Сема состроил придурковатую рожу. — А восемь-то я как, по-вашему, прокормлю? Там же одного сена косить не перекосить!
— Ну вот куда тебе, Бирюков, еще две лошади?
— Так нам, кубанцам, нужнее. У нас хозяйство почитай молодое, подымать надо!
— Какое у тебя хозяйство, куда ставить-то есть?
— Будет, дайте срок, все будет!
— Вы где такие хитрокручёные, кубанцы, беретесь? — спросил дядя. — Может, Глеб Маркелович, у тебя тут в Лончаково поветрие какое избирательно по улицам проходит?
Овсянников только рукой махнул.
Степан Анисимович пытался навести порядок, но его никто не слушал. В сени прибывали все новые желающие. Один просил непременно смирную кобылу, чтобы жена могла управиться. Второй соглашался на любую, лишь бы не рыжую. Третий хотел вороного мерина.
— Для сохи тебе, Игнат, не все ли равно? — спросил я.
— Это как поглядеть, Андрей. Рыжие больно норовистые, я-то давно приметил.
Семен медленно повернул голову к нему.
— Это ты сейчас так намекаешь?
Но Игнат сделал вид, будто не расслышал Бирюкова в общем шуме.
Через час заявок набралось так много, что, поди, во всем Китае столько голов не сыщется.
— Нет, господа. Вам не партия лошадей нужна. Вам проще свой конный завод в Лончаково завести.
— Так мы давно просим, — подал голос Албазов.
В комнате стало тише.
Дядя посмотрел на него.
— Чего просите?
— Табун свой завести. Выпасы у нас добрые имеются. Стариков хватает, кто в лошадях добре понимает. И присмотрят, и молодежь подучат.
— А еще китайское поселение рядом, семь семейств. Мужиков там достаточно, и с лошадьми многие управляться умеют. Если сами согласятся, табунщиков среди них найдем. Зимовье поставим, маточных кобыл возьмем. Своих жеребят поднимем.
— Наймем, а не приставим, — поправил Овсянников. — Они при станице жить собираются, а не батраками за харчи горбатиться.
