— И это тоже не выяснили.
Возница придержал лошадей, пропуская встречные сани. Мы разошлись на узком месте. Мужик на облучке поздоровался, дядя ответил и замолчал, пока колокольчик не стих вдали.
— Теперь главное, — продолжил он. — Часть подготовленных людей отправляют во Владивосток. Начнем разбирать сеть Руднева на Миллионке.
Я невольно посмотрел на возницу. Тот сидел все так же спокойно. Если и услышал название, вида не подал.
— Кто едет?
— На встрече узнаешь. Соберут несколько небольших групп. Возможно, будет Шлыков, увидишь кого-нибудь из лагеря. Каждой дадут свой участок.
— А во Владивосток как попадем?
— Для станицы вас вызовут на награждение: за золотой обоз и за то, что остановили бойню на границе. Бумага придет в Козловское окружное правление. К нашему приезду Эпов должен получить пакет на имя Овсянникова. Ты его заберешь и привезешь в Лончаково.
— А там Овсянников официально отпустит нас с Рыжим?
— Именно.
— Слишком уж складно бумага поспела.
Дядя едва заметно улыбнулся.
— Пришлось ускорить и ноги ей приделать, дабы не пылилась.
— Значит, после возвращения сразу во Владивосток?
— Верно. Получите распоряжение Овсянникова и сразу туда.
Я снова покосился на возницу. Тайная сеть, Савин, Миллионка, подложные телеграфисты. Аркадий Игнатьевич говорил обо всем спокойно, словно постороннего в санях не было.
— Дядя, а возница твой часом не глухой? — спросил я негромко.
— Покамест на слух не жалуюсь, — тот повернул голову назад.
Аркадий Игнатьевич усмехнулся.
— Пора вас познакомить. Матвей Савельевич Рогов. Давно у меня на службе. Возить молчаливого купца и его сундуки удобно для прикрытия.
Матвей Савельевич перехватил вожжи левой рукой и протянул мне правую через плечо.
— Здорово был, Андрей Васильевич.
— Слава Богу, Матвей Савельевич.
— Во Владивостоке Матвей будет вашим связным и проводником, а если понадобится, третьим человеком в группе. Морозов-то все еще не оправился, — продолжил дядя. — Город знает хорошо: порт, постоялые дворы, задворки Миллионки и нужных людей.
Козловская показалась к полудню. Над белым куполом Николаевской церкви блестел крест, по улицам в обе стороны тянулись сани и розвальни. После Лончаково Козловская всегда казалась многолюдной, даже зимой.
У правления Матвей Савельевич остановил сани и привязал лошадей к коновязи.
Эпов встретил нас в кабинете. На столе лежали три ведомости, толстая книга и пакет с несколькими печатями.
— Здорово дневали, Петр Петрович. С прошедшими праздниками вас, — поздоровался дядька.
— Слава Богу, Аркадий, — пробасил Эпов, пожимая ему руку. — Наслышан о ваших планах по лошадям. Времени сегодня почитай нет, так что давайте побыстрее разберемся.
— Для того помощника и привез.
Эпов кивнул мне.
— Громов нам завсегда пригодится. Тут половина просителей решила, что китайский конный завод обязан исправить все их хозяйственные беды.
За бумагами просидели около двух часов. Такого нашествия желающих, как в Лончаково, не было: Эпов велел никого не пускать, а козловский писарь заранее разложил заявки.
Мы сверили фамилии, число лошадей и назначение. В трех местах хозяева просили по паре, хотя явно бы их не потянули. Одному и вправду требовалась кобыла: старая пала осенью, а в хозяйстве две дойные коровы и трое малых детей. Другому записали рабочего мерина вместо жеребца. Еще две заявки отложили до решения схода.
Аркадий Игнатьевич подписал итоговый лист и забрал копию.
— С лошадьми покуда все, — сказал Эпов. — Теперь ваше.
Он взял со стола запечатанный пакет и протянул мне.
— На имя хорунжего Овсянникова пришло. Принять и доставить лично. Печати не повреждать.
Я проверил адрес, расписался в разносной книге и убрал пакет во внутренний карман полушубка. Что там написано, я уже знал.
Эпов убрал книгу и словно между прочим спросил:
— Аркадий Игнатьевич, у китайских продавцов лошади-то хоть здоровые?
Дядя поднял глаза.
— То на карантине станет понятно. К чему такой вопрос?
— За праздничную неделю три кобылы пали.
— Из станичного табуна?
— Нет. В отдельной конюшне при обозном дворе стояли. Одна занемогла под вечер: перестала есть, начался жар, тяжело задышала. К утру легла и уже не поднялась. На следующий день пали еще две, почитай за сутки сгорели.
Эпов нахмурился и провел ладонью по усам.
— Наш конюх говорит, на сибирку похоже. Но он любую быстро павшую скотину сибиркой назовет. Вскрыть-то некому. Туши вывезли за станицу, глубоко закопали, место присыпали известью. Конюшню вычистили, стены и пол обработали хлорной известью да карболкой. Теперь пустая стоит, проветривается на морозе.
— Остальные лошади?
— Пока здоровы. И коровы тоже. Дежурные дважды в день дворы обходят. Велел о всяком непонятном сразу докладывать.
— Правильно и сделали, — сказал Аркадий Игнатьевич. — Откуда кобылы?
— Местные. Перед Рождество куплены у одного хозяина, но до того стояли в разных дворах. Вот и гадай: зараза, дурной корм или еще что. Толкового ветеринара на весь округ нет. Казак колику распознает, подпругу подгонит, но заразу останавливать другое дело. Перекинется на станичных лошадей и коров, зимой останемся без тягла и молока. Тут никакие китайские табуны не спасут.
— В Хабаровку сообщили? — спросил дядя.
— Вчера бумагу отправил. Пока ответ придет, пока специалиста найдут… — Эпов махнул рукой. — Одно слово, край шибко большой, да худо обжитой.
На том разговор о павших кобылах закончился. Аркадий Игнатьевич остался с Эповым, а я отправился в Николаевскую церковь.
Отец Филарет был в маленькой комнате при храме. За окном лежали сугробы, а внутри жарко, топилась печка. Батюшка сидел за столом, заваленным книгами и бумагами. Увидев меня, снял очки.
— А, жених лончаковский, явился все-таки.
— Благословите, батюшка.
Он перекрестил меня.
— Бог благословит. Садись. Я записи уже поднял.
Отец Филарет открыл метрическую книгу, заложенную узкой полоской бумаги.
— По Александре метрическая выписка из Казакевичевой имеется. Крещена в православной церкви, родители венчаны. Все исправно. По тебе просмотрел станичное свидетельство и посемейный список. Возраст законный, первым браком идешь, родства между вами нет.
— Значит, препятствий не имеется?
— Нет, Андрей. Для того и брачный обыск и делается.
Он перелистнул настольный календарь, поводил пальцем по строкам и остановился.
— На само Сретение, второго февраля, венчать вас устав не дозволяет, праздник великий. Обвенчаю на следующий день, третьего февраля, после обедни. Александру привезешь тридцать первого января с утра. Не в самый же день вам по морозу из Лончаково трястись.
Я молча пересчитал дни. До свадьбы оставалось меньше месяца.
— Первого числа исповедуетесь и подпишете брачный обыск. Второго отстоите праздничную службу. Третьего, во втором часу, начнем венчание.
— А поручители?
— Двое грамотных и взрослых. Один за тебя, другой за Александру. Должны знать вас обоих. В обыскной книге подписи поставят, на венчании венцы подержат. Степан Анисимович с Денисом Ивановичем подойдут, коли согласятся.
— Согласятся.
— Ты за них-то сам не решай, сперва спроси.
— Спрошу, батюшка.
— Александре скажешь, чтобы нательный крест при ней был. Кольца приготовьте, две венчальные свечи и чистый белый рушник под ноги. Образами старшие благословят дома. Остальное в храме имеется.
Отец Филарет закрыл книгу.
— И главное не свечи с кольцами. К исповеди подойдете не для порядка. Семью заводить — не новый сарай поставить. Там, коли бревно криво легло, можно венец разобрать. С человеком так не выйдет. Привыкайте говорить друг другу правду до того, как обида превратится во что-то большее.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Ты, Андрей, все норовишь сперва беду на себя принять, а после близким рассказать, когда она уже миновала. Для ратного человека оно, может, и привычно, но для мужа не всегда правильно.
Я невольно вспомнил, сколько раз возвращался к Саше с половиной правды. Батюшка попал точно в цель.
— Понял, батюшка.
— Вот и добре. Третьего февраля, во втором часу после полудня. Не опоздай.
Из церкви я вышел в приподнятом настроении. Дата наконец была назначена.
На обратном пути я свернул к торговым рядам. В одной лавке увидел кованую щеколду с широкой проушиной, как раз для двери будущей мастерской. Купил ее вместе с двумя крупными петлями. Лавочник завернул железо в старую газету и перевязал бечевкой.
Покупка вышла небольшая, но увесистая. Во внутреннем кармане лежал приказ, который скоро опять уведет меня из дома непойми куда; под мышкой — щеколда для сарая, которого еще не существовало. Жизнь опять складывалась чудно.
А возле правления меня окликнул козловский писарь.
— Андрей! Тебя в почтовой конторе ищут, извещение, вроде как, пришло.
— Какое извещение?
— Денежный пакет с Кубани. Почтмейстер без подтверждения личности выдавать не хочет. Пойдемте, Петр Петрович велел вас удостоверить.
В почтово-телеграфной конторе за перегородкой щелкал аппарат. Почтмейстер сверил мое имя с извещением и документами, затем вынес плоский пакет в плотной серой бумаге. По углам темнели четыре сургучные печати, пятая стояла посередине.
— Из Екатеринодарской конторы, — сообщил он. — С объявленной ценностью. Проверяйте печати и расписывайтесь.
Я проверил, все были целы.
Я расписался в книге и на квитанционном листке. Почтмейстер разрезал бечевку и вскрыл пакет при мне. Внутри лежали письмо, копия купчей и сверток с кредитными билетами. Мелкий остаток был серебром.
За курень в Червленой, хозяйственные постройки, сад и все сделанные при дворе улучшения выручили двести рублей. После расходов на оформление, доверенность, страховой сбор и пересылку осталось сто восемьдесят семь рублей шестьдесят копеек.
Я пересчитал деньги дважды.
Пятьдесят рублей за Ульму казались огромной суммой. Здесь было почти в четыре раза больше. На такие деньги можно поставить мастерскую и хлев, купить корову, семена, а может и еще на что нужное в хозяйстве хватит.
Радость получилась странная. Вместо кредитных билетов перед глазами встал наш кубанский двор, в котором прошло мое детство. Беленые стены, вишни у плетня, тень старой груши, батя у коновязи. Сама земля-то не продавалась, станичный надел оставался общинным. Но курень, сад и все, что семья годами поднимала своими руками, теперь уместилось в этом бумажном свертке.
Я аккуратно сложил купчую и письмо.
— Все верно? — спросил почтмейстер.
— Верно.
Деньги убрал во внутренний карман. Теперь там лежали рядом мое прошлое и мое ближайшее будущее: кубанская купчая и запечатанный служебный пакет с моим направлением во Владивосток.
