Михаил Ланцов
Железный лев. Том 1. Детство
Пролог
Наши дни, где-то в России
– Внимание! Тревога! Персоналу немедленно покинуть территорию комплекса! – прозвучало из динамиков системы оповещения.
Громко.
Очень громко. Такое не проигнорируешь.
И следом заревела сирена.
Директор лаборатории нервно сглотнул и уставился на представительного мужчину, сидящего напротив, всем своим видом давая понять, что и сам обескуражен. Но замешательство длилось недолго. Пару секунд спустя он нажал на кнопку прямой связи, пытаясь соединиться с центральным постом агрегатного зала. Ведь, кроме него, только там могли активировать все это безобразие.
С той стороны почти сразу сняли трубку и скороговоркой выдали:
– Сбой класса «А». Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей.
После чего немедленно отключились.
– И что это значит? – поинтересовался визави.
– Ну… хм… – растерянно выдал директор. – В зоне поражения… хм… мы не знаем на самом деле, что произойдет. Не доводилось проверить.
– Распад материи на квантовые поля?
– Да что угодно, – нервно произнес директор, разведя руками. – Мы же пока не начинали изучать каскады распада, так как защита не готова…
Мужчина кивнул, принимая ответ. После чего встал, автоматически оправил одежду и направился к выходу быстрым шагом, но без суеты, произнеся через плечо:
– За мной.
Директор подчинился и засеменил следом.
Прошли по коридору, в котором люди медленно двигались к выходу, непрерывно болтая о всяком. Явно предполагали учебную тревогу, которая тут проводилась регулярно. У лифтов скопилось изрядное количество сотрудников, желавших с комфортом покинуть здание. Никто ведь не спешил. Так что эта парочка направилась сразу к лестницам, на которых практически никого не было. Персонал просто не верил в реальность угрозы и лишний раз утруждать себя не хотел.
Быстрая пробежка.
Пять этажей – аргумент, но спускаться по невысоким ступенькам оказалось терпимо даже для возрастных коленей.
И вот холл.
Большой, просторный, заполненный массой вальяжных людей, бо́льшая часть из которых образовала очереди к кофейным автоматам, увлекательно о чем-то судача. Ну а как иначе? Сейчас выйдут. Их построят по отделам. Пересчитают по головам. Пройдут по всем помещениям лаборатории, проверяя раззяв. И дадут отмашку возвращаться. Час-другой точно на свежем воздухе придется провести. Вот люди и запасались кофе, чтобы скрасить раздражение от учебной тревоги. Задачи-то с них никто не снимал, и сроки никуда не девались…
Мгновение.
И звук сирены резко усилился, став откровенно болезненным для ушей. Хуже того – врубились аварийные проблесковые маячки. А их вручную активировать было нельзя – их запускали лишь автоматы защиты в случае действительно критической ситуации.
И что тут началось!
Все подорвались и побежали, словно какие-то сайгаки. Толкаясь и пихаясь самым беззастенчивым образом. Молодая лаборантка, отлетела в сторону и упала, неудачно подвернув ногу, из-за чего дальше идти уже не могла. Мужчина же чуть скорректировал траекторию. И, проходя рядом с ней, поднял, как кутенка, за шиворот, молча взвалив себе на плечо. Даром что вес бараний – худенькая совсем, хрупкая.
Секунда.
Что-то хлопнуло. Но странно так. Размазанно и приглушенно.
Мгновение.
Еще.
И мужчина услышал полный ужаса вой девушки, лежащей у него на плече. Она-то как раз смотрела назад и вниз.
Шаг.
Еще.
Еще.
И вот она спасительная железобетонная колонна – в достаточной степени массивная и крепкая. Ее тут специально поставили, чтобы защититься от прорыва в холл на какой-нибудь тяжелой технике. Этакий отбойник, рассекающий поток людей на два рукава, способный выдержать удивительные нагрузки. Из-за чего мужчина, рассчитывая на какое-то снижение эффекта от того распада альфа-связей, за нее и спрятался.
Никто не знал, что должно случиться. А тут хоть какая-то надежда. Тем более что они находились уже довольно далеко от агрегатного зала, в котором проводились опыты с ускорением и замедлением времени в рамках комплекса фундаментальных исследований, направленных на поиск варпа или какой-то его аналог. Ибо освоение космоса давно уже уткнулось в физические ограничения, и, очевидно, требовалось найти какое-то нестандартное решение.
Вздох.
Излишне нервный, что ли. Только и выдающий его волнение.
И легкий, почти неощутимый толчок. После которого последовало плавное «выключение» света, равно как и всяких прочих ощущений. Казалось, что мужчину вообще лишили тела, оставив только голую, чистую личность, подвешенную где-то в небытие…
Сколько это продлилось – неясно. Когда же «картинка» вернулась, то мужчина осознал себя сидящем в… карете.
В КАРЕТЕ!
Старой такой, уже повидавшей некоторое дерьмо карете со следами былой роскоши. Скрипучей, хотя она и стояла на полозьях, представляя скорее разновидность саней.
Было зябко, хотя и не слишком из-за мехов, в которые с головы до ног он был укутан. А рядом сидели Коля, Сережа, Дима и Машенька[1].
Откуда он их знал? Загадка. Хуже того – он их воспринимал как своих близких родичей: братьев и сестру. Что напоминало какой-то бред, бессмыслицу и как бы не чего-то похуже…
– Лева, как ты себя чувствуешь? – произнес Коля с натуральной такой обеспокоенностью. И речь… Она была насквозь понятной. Хотя мужчина отродясь не изучал французский язык.
И тишина.
Никто, разумеется, Коле отвечать не стал. Из-за чего мужчина даже начал озираться, пытаясь понять, к кому тот обращался и кто такой этот Лева.
– Все хорошо? – повторил этот подросток на французском, глядя ему прямо в глаза.
– Ты меня спрашиваешь? – чуть переспросил мужчина, вздрогнув от совершенно непривычного голоса.
Подростки переглянулись.
Отвечать по-русски на вопросы, заданные на французском языке, считалось дурным тоном в их среде. Во всяком случае, их так учили. Не так. Нет. Вбивали. Вместе с манерами и умением вести себя в приличном обществе. Посему это выглядело странно. И Коля, перейдя на русский язык, с еще большей обеспокоенностью произнес:
– Мы разговаривали, и ты, оборвавшись на полуслове, откинулся на спинку, закрыв глаза. Потом тебя выгнуло дугой. Ты заскрежетал зубами и затих. Мы даже подумали, что тебя удар хватил.
– Какой еще удар? – все еще ничего не понимая, переспросил мужчина, отмечая странный выговор, даже акцент. Словно бы для Коли русский язык не родной[2].
– Как какой? Апоплексический[3]. Я слышал, что он так и разбивает, внезапно. Но когда ты громко засопел, мы успокоились. Сейчас же очнулся и взгляд такой… Словно сам не свой.
– Глядел на нас так, словно тебе что-то привиделось страшное, – добавила Машенька.
– Привиделось… привиделось. – покивал мужчина, ухватившись за эту крайне удачную соломинку.
– Расскажи. Нам очень интересно, – спросил Дима, переходя на французский.
Мужчина вновь отлично понял, что его спросили.
И уже хотел было ответить на русском, но его кольнуло ощущение неправильности момента. А откуда-то из глубин память всплыла и сама собой выпорхнула изо рта подходящая фраза на французском – к удовлетворению окружающих.
Они выдохнули с некоторым облегчением.
Завязалась беседа.
В которой мужчина старался больше молчать, позволяя этим подросткам трещать без умолку. Сам же он с трудом сдерживал ужас от накатывающих на него воспоминаний. Чьих-то чужих… и даже чужеродных. В центре которых было понимание того, что он теперь Лев Николаевич Толстой. Да-да. Тот самый. Только молоденький совсем. Не Лев, но Львенок. А на дворе стоял декабрь 1841 года, и они подъезжали к Казани, в которой проживала семья их новых опекунов…
Все это казалось горячечным бредом.
Ведь еще несколько минут назад он выносил на своем плече невезучую девушку-лаборантку из здания секретной лаборатории. А теперь…
А что теперь?
Он просто лежит без сознания, и поврежденный мозг развлекает его бредом?
Или нет?
Слишком уж все вокруг выглядело натурально и целостно. А так не бывает. Вон и картинка, и звук, и ощущения… Даже мочевой пузырь малость поддавливал. Сон или галлюцинации не могут иметь ТАКОЙ детализации.
– Критическая вероятность сигма-сдвига с массовым распадом альфа-связей, – произнес он максимально ровным тоном.
– Что? – переспросил, нахмурившись, Коля, выражая общее мнение.
– Эти странные слова во сне прозвучали. Что бы это значило?
– Отец Василий сказывал, что бесы по-всякому во сне умы смущают, – произнес Сережа. Остальные же его вполне поддержали, дескать, чего там только не бывает – во сне-то. И не стоит этому верить, да и греховно сие. Впрочем, очень скоро они переключились на сонники вроде популярного в среде мещан за авторством Мартына Задеки и трактовки, которые встречались уже там.
Лев Николаевич же помалкивал.
Провел маленькую провокацию и наблюдал. Но никто не отреагировал нужным образом, вполне искренне продемонстрировав непонимание. Кроме болонки, которая как-то слишком резко на него повернулась и очень странно посмотрела. Впрочем, она и раньше отличалась выразительностью. Хотя на какие-то секунды мужчину и посетила мысль о том, что в эту собачку вселилось сознание той бедной лаборантки…
Часть 1. Ночь и бал
Добро пожаловать в Убежище! Где будущее начинается… заново!
Глава 1
1842, март, 28. Казань
Полночь.
На улице стояла непроглядная мгла из-за облаков. Однако в двухэтажном каменном особняке горели во множестве свечи, наполняя его тревожным желтым светом, в чем-то даже болезненным.
Лев Николаевич стоял у окна и с напускным равнодушием «грел уши», стараясь не упустить ничего важного. Разместившись для этого самым удачным образом.
В комнате по левую руку от него играли в штосс[4] «по маленькой», время от времени взрываясь бурными и эмоциональными возгласами, в которых порой проскакивала очень важная, хоть и фрагментированная информация. А по правую – просто болтали, вальяжно выпивая и слушая гитарные переборы, то есть мыли косточки разным личностям, порою с весьма пикантными подробностями.
Пелагея Ильинична[5] умела и любила устраивать приемы, держа в своих руках ключевой салон[6] Казани, вокруг которого «клубился» местный свет. Чем ее племянник и пользовался самым беззастенчивым образом. Впрочем, сегодня что-то пошло не так…
– Лева, мальчик мой, что вы там стоите? Идите к нам, – произнесла тетушка, вырывая мужчину из этого медитативного состояния «большого уха». Отчего он едва заметно улыбнулся, с трудом сдержав раздражение.
Он ведь собирался слушать, а не участвовать.
Впрочем, игнорировать эту жизнерадостную и в чем-то даже легкомысленную особу он не собирался, во всяком случае – пока. Даже несмотря на ее совсем неуместную активность, в рамках которой она пыталась пристроить «своих милых мальчиков» к влиятельным замужним дамам «под крылышко».
Зачем?
Так очевидно же. Чтобы эти матроны стали юношам «добрыми феями», обеспечив им славное устроение в жизни, в том числе быстрое производство в чинах, хотя бы поначалу[7]. Вот и сейчас, улучив момент, она попыталась подвести племянника к очень влиятельной особе.
– Учительница первая моя… – беззвучно прошептал Лев, невольно припоминая Сашу Грей – наверное, самую известную актрису в его поколении. Разумеется, никакого внешнего сходства здесь не имелось, просто что-то во взгляде у этой дамы проскользнуло характерное…
Графиня сия, несмотря на замужество, вела очень насыщенную светскую жизнь во всех смыслах этого слова. Ну а что? Детей нет. Муж в своих делах с головой. Чем же ей еще заниматься? Не крестиком же вышивать, в самом деле? Тем более что эта веселая и деятельная женщина в возрасте «крепко за тридцать» все еще сохраняла свою красоту, пусть уже и увядающую. Другой вопрос, что по местным меркам ее немало портил один недостаток – рост. Он был слишком высоким для женщины этих лет. Из-за чего злые языки болтали, будто бы супруг ей «в пупок дышит»[8], отчего, дескать, у них и не клеилось ничего – табуретку в опочивальню он брать стеснялся, а без нее вроде как не доставал.
Возможно, и так.
Лев Николаевич же считал, что разница в росте тут едва ли играла ключевую роль. Насколько он уже успел понять, ее супруг отдавал себя без остатка делам, быть может топя в них свою семейную трагедию. Анна Евграфовна же выглядела классической светской львицей, как бы сказали в XXI веке, и жила «на витрине». У них попросту не имелось точек соприкосновения и общности интересов.
В общем, не семья, а каламбур.
Вот Пелагея Юшкова и попыталась этим обстоятельством воспользоваться. И пристроить с умом своего племянника. Не самой же его тянуть?
Юн. Да. Но это проходящее. Тем более что ростом он уже вон какой вымахал[9] и особой худобы не имел. Так что по всем кондициям не ребенок, но вполне зрелый юноша. Да еще и держал себя удачно, поддерживая молчаливый, несколько отстраненный и загадочный образ прямо в канве модного в те дни романтического героя.
Он играл.
Да.
И по вполне банальной причине: чтобы можно было побольше слушать и поменьше говорить. Ибо не освоился он еще и остро нуждался в актуальной информации. Взрослой, зрелой и по-настоящему полезной, а не в том юношеском вздоре, что он обнаружил в голове реципиента в изрядном количестве.
