Мария Высоцкая "Беспощадный. Ему тебя подарили"

— Савелий Сергеевич, тут с вашей гостьей проблемы.

— Какие?

— Ничего не ест. Вообще. Мы ей утром завтрак принесли — так она поднос об стену разбила. В обед такая же ситуация произошла… А час назад она окно разбила и люстру. Вы сказали не трогать её… но что в такой ситуации делать? Если так дальше пойдёт…

Я закрываю глаза. Строптивая сука. Что ж, значит, придётся ехать самому.

— Ждите. Через час буду.

***

В загородный приезжаем не быстро. По дороге приходится заехать на ужин к мэру.

Андрей заезжает на территорию дома, паркуется, и я сразу же вылезаю из машины. Михайлов встречает меня на пороге. Весь в мыле. Слишком буквально понял моё распоряжение её не трогать…

— Где она? — спрашиваю, потому что запрета на передвижения по дому для неё я не давал.

— Наверху. В комнате, она из неё ни разу не выходила.

— Понял.

Киваю и поднимаюсь по лестнице. Перед дверью на секунду останавливаюсь и прислушиваюсь. Тишина. Её по ту сторону будто и нет вообще. Но когда открываю, убеждаюсь, что есть.

Сидит на полу у окна, в сдёрнутых и валяющихся рядом шторах.

В спальне пиздец. Разбито всё, что можно было разбить. И порезано всё, что можно было порезать.

Лена же сидит, поджав колени к груди, в том же самом платье, с растрёпанной копной волос и остатками размазанного по лицу макияжа.

— Стильно, — оглядываюсь. — Такой проект мне ни один дизайнер не предлагал.

Галанина впивается в меня взглядом и нахохливается. Я вижу злость в её глазах. Злость, смешанную с отчаянием.

Она молчит. Только смотрит, естественно, как на врага.

Я подхожу ближе, приседаю перед ней на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Беру пальцами за подбородок, мягко сжимаю и улыбаюсь. Кожа у неё нежная, но горячая.

— Ответь, — говорю негромко. — Насколько вы со своим братом близки?

Она не понимает. Хмурится, пытается отдёрнуть голову, но я не отпускаю.

— Что? — шепчет севшим голосом, таким, будто она тут весь день дурниной орала.

— Насколько тебе дорога его жизнь? — уточняю спокойно, глядя прямо в эти прозрачные глаза. — Видишь ли, так получилось, что мы вытащили его из одной передряги…

Лена замирает, а потом сглатывает. Я вижу, как вздымается её грудь, как по плечам ползут мурашки, и улыбаюсь шире.

— Врёшь, — выдыхает.

— Я никогда не вру, Леночка. Это слишком энергозатратно. Есть будешь? Или мне приказать кормить тебя насильно?

5

Лена

— Какой же ты… ты… — сжимаю в кулак край шторы, чувствуя прилив просто необычайной злости.

Если бы я только могла дотянуться до осколка, валяющегося в метре от меня, то, не раздумывая, всадила бы его этому уроду в сонную артерию. Не раздумывая! Ни секунды!

Но я не дотягиваюсь…

— Какой? — Граф приподнимает бровь и выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз с таким ледяным равнодушием, что я чувствую себя настоящей букашкой, которую в любой момент могут раздавить.

— Урод!

— Ну, это даже не обидно, — он ухмыляется, закладывает руки в карманы и подходит к разбитому окну, оставляя меня у себя за спиной.

Я провожаю его взглядом, слыша своё сердцебиение. Оно оглушает, пульс стучит в висках и будто шепчет: «Убей». Граф же внимательно осматривает дыру в стекле, осколки которого хрустят у него под ногами.

Он подсчитывает ущерб, даже не подозревая, на что я способна!

Конечно, я же, по его мнению, пустое место. Кусок мяса. Который можно принять в дар…

Стискиваю зубы и медленно, очень медленно отползаю вбок. Паника подбирается к горлу в эту же секунду, но я успеваю подавить её в зародыше. Хватаю осколок и, спрятав его за спину, поднимаюсь на ноги.

Поджилки дрожат. Тело не слушается, но это мой единственный шанс. Почти единственный.

Если я его убью сейчас… то… то смогу сбежать.

Да. Я смогу. Должна!

Сглатываю, а во рту — пустыня. Язык липнет к нёбу, а ладони, наоборот, потеют. Ещё немного — и стекло просто выскользнет из моих пальцев.

Выдыхаю и делаю шаг. Один, потом второй. Подхожу практически вплотную.

Он меня не видит, я всё ещё за его спиной.

Хватаю губами воздух, замахиваюсь и чувствую резкую, обжигающую боль в запястье. Пальцы разжимаются сами собой, и я слышу, как стекло падает обратно на пол. Именно так звучит беспомощность!

Кожа на макушке огнём горит — ощущение, что с меня просто снимают скальп. Но нет. Он просто схватил меня за волосы. Сначала выбил стекло из рук, а потом схватил.

— Больно! — всхлипываю, прочерчивая коленями по полу, потому что ноги не держат.

— Ты дура? — спрашивает, и его голос звучит почти спокойно. Почти. Но я чувствую, как усиливается захват. Кожа на макушке натягивается до такой степени, что становится больно глазам. Я даже не могу нормально моргнуть.

— Пусти! Пусти меня! — дёргаюсь, но каждое движение приносит новую порцию боли. Голову будто сжимают тисками.

— Идиотка.

Он надменно фыркает и просто отшвыривает меня от себя.

Я скольжу коленями по паркету и реву. Реву, потому что сдерживать поток этих слёз становится просто нереально. Меня трясёт от осознания провала. От понимания, что никто меня не отпустит, что я буду сидеть здесь столько, сколько он посчитает нужным. От понимания, что моя жизнь больше мне не принадлежит.

Я облажалась. Я не смогла себя спасти.

А потом меня словно током прошибает. Я будто снова слышу его слова о моём брате и в ужасе вскидываю взгляд.

Артём!

— Артём у тебя? — шепчу, всё ещё надеясь, что это просто его блеф. Игра. Один из способов меня сломать.

Граф пинает стекло в стену и, сунув руки обратно в карманы брюк, выходит из комнаты, ничего мне не ответив. Он даже дверь не закрывает — мол, можешь где угодно здесь ходить, всё равно дальше забора не уйдёшь.

Я оттягиваю подол платья по согнутым коленям к пяткам. Руки трясутся, слёзы всё ещё катятся по лицу, но я уже не вытираю их. Зачем?

С лестницы доносится его голос. Спокойный, командный, чужой.

— Пожрать ей принеси, в другую комнату пересели и передай, что если хочет увидеть брата живым и невредимым — нужно вести себя хорошо. Завтра часов в восемь за ней приедут. Проследи, чтобы была готова.

— Понял, — отвечает кто-то внизу.

Я закрываю глаза и прижимаюсь спиной к холодной стене. Артём у него.

Зарываюсь пальцами в волосы и чувствую на них липкую субстанцию. Распахиваю глаза и в ужасе смотрю на свою ладонь. Она вся в крови.

Но это не моя кровь.

6

На мне его кровь…

Не моя.

Его.

Пальцы дрожат. Тут же вытираю руку о подол платья, оставляя на бежевой ткани алые следы, которые моментально превращаются в грязно-бурые пятна.

Мне не страшно. Совсем. Я просто не понимаю его реакции.

Я пыталась его убить. Он порезал руку о стекло и просто молча вышел.

Отец наказывал нас за любой проступок. За косой взгляд, за лишнее слово… за всё. По коже тут же ползут мурашки, и я поглаживаю кончиками пальцев шрам на ноге от бляшки ремня.

В дверном проёме в этот момент появляется тёмная фигура. Женская, миниатюрная, с подносом в руках.

Женщина не смотрит на меня. Она просто переступает порог, заходит в комнату, перешагивая через битое стекло, и ставит большой поднос на ножках прямо в центр. И просто уходит. Молча, не оглянувшись и не взглянув на меня ни разу за эти две минуты.

Она уходит, оставляя дверь открытой. В комнате темно, и эта открытая дверь — единственный источник света, который широкой полоской пересекает комнату по диагонали, будто специально подсвечивая поднос.

Поднос, от которого невероятно вкусно пахнет едой. Пахнет так сильно, что у меня выделяется слюна.

Я, не заглядывая, могу сказать, что под крышкой. Тушёное мясо в специях и рис. Бурый рис.

А ещё — свежеиспечённый чёрный хлеб.

Желудок скручивает спазмом резкой боли так сильно, что я сгибаюсь пополам и зажимаю рот ладонью. Желчь прокатывается по пищеводу, обжигает гортань и вызывает приступ голодной тошноты.

Я не ела… Господи, когда я ела в последний раз?

Меня выкрали с собственного дня рождения. Я весь день готовилась к празднику. Крутилась перед зеркалом, красилась и не проглотила ни кусочка — ждала вечера. А вечером мне даже не дали сесть за стол. Ворвались в мою комнату через окно, ударили. Я потеряла сознание, а очнулась уже в том фургоне, где воняло плесенью.

Почти двое суток без еды и воды.

Сначала я боялась, что воду отравят. А потом… потом просто из вредности решила: умру, но не приму от них ни куска. Ни капли.

Глупая голодовка, на которую всем было плевать. Ахметову — точно. А Графу… ему, честно говоря, я уже даже не знаю.

Но факт остаётся фактом. Теперь я сижу на холодном полу, в разгромленной комнате, в грязном платье с чужой кровью на подоле, и нюхаю еду с этого дурацкого подноса, как бездомная собака.

Запах проникает в нос, щекочет вкусовые рецепторы, и желудок сжимается снова. Только на этот раз не от боли, а от дикого желания проглотить всё. До последнего кусочка.

Я так сильно этого хочу и так сильно в этот момент себя ненавижу.

Это постыдно. Это самое настоящее предательство. Я предаю себя.

Предаю и, как оголтелая, ползу прямо на карачках к этому подносу.

Срываю крышку с тарелки и, не коснувшись приборов, начинаю запихивать в себя еду руками. Рис валится на пол и на поднос, я давлюсь им, давлюсь мясом, но продолжаю есть руками.

Есть и плакать.

А еда при этом кажется такой вкусной…

Мне в жизни не было так вкусно. Никогда. Я опустошаю тарелку за пару минут, чувствуя, как сводит скулы от беспрерывного жевания, и плюхаюсь на задницу.

Смотрю на пустую тарелку, вытираю рот тыльной стороной ладони и отползаю в сторону.