Читать «Беспощадный. Ему тебя подарили» — Мария Высоцкая онлайн
Страница 3 из 8
— Ну, это даже не обидно, — он ухмыляется, закладывает руки в карманы и подходит к разбитому окну, оставляя меня у себя за спиной.
Я провожаю его взглядом, слыша своё сердцебиение. Оно оглушает, пульс стучит в висках и будто шепчет: «Убей». Граф же внимательно осматривает дыру в стекле, осколки которого хрустят у него под ногами.
Он подсчитывает ущерб, даже не подозревая, на что я способна!
Конечно, я же, по его мнению, пустое место. Кусок мяса. Который можно принять в дар…
Стискиваю зубы и медленно, очень медленно отползаю вбок. Паника подбирается к горлу в эту же секунду, но я успеваю подавить её в зародыше. Хватаю осколок и, спрятав его за спину, поднимаюсь на ноги.
Поджилки дрожат. Тело не слушается, но это мой единственный шанс. Почти единственный.
Если я его убью сейчас… то… то смогу сбежать.
Да. Я смогу. Должна!
Сглатываю, а во рту — пустыня. Язык липнет к нёбу, а ладони, наоборот, потеют. Ещё немного — и стекло просто выскользнет из моих пальцев.
Выдыхаю и делаю шаг. Один, потом второй. Подхожу практически вплотную.
Он меня не видит, я всё ещё за его спиной.
Хватаю губами воздух, замахиваюсь и чувствую резкую, обжигающую боль в запястье. Пальцы разжимаются сами собой, и я слышу, как стекло падает обратно на пол. Именно так звучит беспомощность!
Кожа на макушке огнём горит — ощущение, что с меня просто снимают скальп. Но нет. Он просто схватил меня за волосы. Сначала выбил стекло из рук, а потом схватил.
— Больно! — всхлипываю, прочерчивая коленями по полу, потому что ноги не держат.
— Ты дура? — спрашивает, и его голос звучит почти спокойно. Почти. Но я чувствую, как усиливается захват. Кожа на макушке натягивается до такой степени, что становится больно глазам. Я даже не могу нормально моргнуть.
— Пусти! Пусти меня! — дёргаюсь, но каждое движение приносит новую порцию боли. Голову будто сжимают тисками.
— Идиотка.
Он надменно фыркает и просто отшвыривает меня от себя.
Я скольжу коленями по паркету и реву. Реву, потому что сдерживать поток этих слёз становится просто нереально. Меня трясёт от осознания провала. От понимания, что никто меня не отпустит, что я буду сидеть здесь столько, сколько он посчитает нужным. От понимания, что моя жизнь больше мне не принадлежит.
Я облажалась. Я не смогла себя спасти.
А потом меня словно током прошибает. Я будто снова слышу его слова о моём брате и в ужасе вскидываю взгляд.
Артём!
— Артём у тебя? — шепчу, всё ещё надеясь, что это просто его блеф. Игра. Один из способов меня сломать.
Граф пинает стекло в стену и, сунув руки обратно в карманы брюк, выходит из комнаты, ничего мне не ответив. Он даже дверь не закрывает — мол, можешь где угодно здесь ходить, всё равно дальше забора не уйдёшь.
Я оттягиваю подол платья по согнутым коленям к пяткам. Руки трясутся, слёзы всё ещё катятся по лицу, но я уже не вытираю их. Зачем?
С лестницы доносится его голос. Спокойный, командный, чужой.
— Пожрать ей принеси, в другую комнату пересели и передай, что если хочет увидеть брата живым и невредимым — нужно вести себя хорошо. Завтра часов в восемь за ней приедут. Проследи, чтобы была готова.
— Понял, — отвечает кто-то внизу.
Я закрываю глаза и прижимаюсь спиной к холодной стене. Артём у него.
Зарываюсь пальцами в волосы и чувствую на них липкую субстанцию. Распахиваю глаза и в ужасе смотрю на свою ладонь. Она вся в крови.
Но это не моя кровь.
6
На мне его кровь…
Не моя.
Его.
Пальцы дрожат. Тут же вытираю руку о подол платья, оставляя на бежевой ткани алые следы, которые моментально превращаются в грязно-бурые пятна.
Мне не страшно. Совсем. Я просто не понимаю его реакции.
Я пыталась его убить. Он порезал руку о стекло и просто молча вышел.
Отец наказывал нас за любой проступок. За косой взгляд, за лишнее слово… за всё. По коже тут же ползут мурашки, и я поглаживаю кончиками пальцев шрам на ноге от бляшки ремня.
В дверном проёме в этот момент появляется тёмная фигура. Женская, миниатюрная, с подносом в руках.
Женщина не смотрит на меня. Она просто переступает порог, заходит в комнату, перешагивая через битое стекло, и ставит большой поднос на ножках прямо в центр. И просто уходит. Молча, не оглянувшись и не взглянув на меня ни разу за эти две минуты.
Она уходит, оставляя дверь открытой. В комнате темно, и эта открытая дверь — единственный источник света, который широкой полоской пересекает комнату по диагонали, будто специально подсвечивая поднос.
Поднос, от которого невероятно вкусно пахнет едой. Пахнет так сильно, что у меня выделяется слюна.
Я, не заглядывая, могу сказать, что под крышкой. Тушёное мясо в специях и рис. Бурый рис.
А ещё — свежеиспечённый чёрный хлеб.
Желудок скручивает спазмом резкой боли так сильно, что я сгибаюсь пополам и зажимаю рот ладонью. Желчь прокатывается по пищеводу, обжигает гортань и вызывает приступ голодной тошноты.
Я не ела… Господи, когда я ела в последний раз?
Меня выкрали с собственного дня рождения. Я весь день готовилась к празднику. Крутилась перед зеркалом, красилась и не проглотила ни кусочка — ждала вечера. А вечером мне даже не дали сесть за стол. Ворвались в мою комнату через окно, ударили. Я потеряла сознание, а очнулась уже в том фургоне, где воняло плесенью.
Почти двое суток без еды и воды.
Сначала я боялась, что воду отравят. А потом… потом просто из вредности решила: умру, но не приму от них ни куска. Ни капли.
Глупая голодовка, на которую всем было плевать. Ахметову — точно. А Графу… ему, честно говоря, я уже даже не знаю.
Но факт остаётся фактом. Теперь я сижу на холодном полу, в разгромленной комнате, в грязном платье с чужой кровью на подоле, и нюхаю еду с этого дурацкого подноса, как бездомная собака.
Запах проникает в нос, щекочет вкусовые рецепторы, и желудок сжимается снова. Только на этот раз не от боли, а от дикого желания проглотить всё. До последнего кусочка.
Я так сильно этого хочу и так сильно в этот момент себя ненавижу.
Это постыдно. Это самое настоящее предательство. Я предаю себя.
Предаю и, как оголтелая, ползу прямо на карачках к этому подносу.
Срываю крышку с тарелки и, не коснувшись приборов, начинаю запихивать в себя еду руками. Рис валится на пол и на поднос, я давлюсь им, давлюсь мясом, но продолжаю есть руками.
Есть и плакать.
А еда при этом кажется такой вкусной…
Мне в жизни не было так вкусно. Никогда. Я опустошаю тарелку за пару минут, чувствуя, как сводит скулы от беспрерывного жевания, и плюхаюсь на задницу.
Смотрю на пустую тарелку, вытираю рот тыльной стороной ладони и отползаю в сторону.
Внутри всё дрожит. До чего я вообще докатилась?
Как такое могло произойти?
Мысли кружат, путаются, а глаза начинают слипаться.
Мне всё-таки что-то подсыпали?
***
Просыпаюсь уже утром. На кровати. В другой комнате.
Вокруг ни души. Тишина и белоснежные стены. Здесь идеальная чистота и целая мебель. Упираюсь локтями в матрац. На мне всё то же платье — рваное, заляпанное кровью и грязью. Это немного отпускает. Меня они не трогали. Только перенесли.
Поворачиваю голову и вижу на кресле стопку вещей. Чистых, женских, видимо предоставленных с графского плеча лично мне.
Как мило… Нет!
Отталкиваюсь ладонями от кровати и поднимаюсь на ноги. Когда прохожу мимо вещей, подцепляю майку пальцами, а потом вижу бельё. Соблазн взять его становится непреодолимым…
Тайком оглядываюсь по сторонам, будто меня кто-то может видеть, и быстро сжимаю трусы в кулак. С ними же бегу в ванную.
Включаю душ и долго, очень долго стою под горячей водой, чтобы хоть немного смыть ужас прошедших дней и привести мысли в порядок. Получается плохо, но я стараюсь изо всех сил.
Вчера я пыталась убить Графа. Я на полном серьёзе намеревалась всадить стекло ему в шею. А он… он выбил у меня это стекло и даже не ударил. Это до сих пор не укладывается в моей голове. Просто какой-то необъяснимый диссонанс…
Отец всю жизнь нас лупил и всю жизнь внушал, что Граф — страшный, нет, ужасный и абсолютно беспощадный человек. Это, конечно, так, иначе он бы не взял меня себе в подарок, но всё слишком странно…
Я искренне его не понимаю и поэтому тревожусь лишь сильнее.
Когда мыслей становится чуть меньше, выключаю воду и, переступив бортик ванны, вытираюсь и заматываюсь в полотенце, не забыв надеть чистые трусы. От прикосновения свежего белья к чистой коже, как и с едой, испытываю кайф. Как оказывается, иногда нужно мало для счастья…
Когда выхожу из душа, сразу понимаю, что в комнате кто-то был. На тумбе стоит поднос с едой, а у двери висит платье.
Каша так сильно манит, что красную тряпку я игнорирую и вооружаюсь ложкой. Наевшись от пуза, всё-таки подхожу к вешалке и касаюсь ткани.
Платье короткое, явно очень дорогое. Без рукавов, но с закрытой шеей. Выглядит оно вызывающе.
Отвожу взгляд в сторону и рядом, на стуле, вижу конверт. Он тоже красный.
Подцепляю его пальцами, вскрываю и вижу три строчки размашистым почерком:
«В этом я хочу видеть тебя вечером.
Если проигнорируешь мою просьбу — брата не увидишь.
Выбор за тобой».
Выбор? А разве он у меня теперь есть?
7
Весь оставшийся день я как на иголках. Каждый шорох за дверью заставляет сердце сжиматься.
Я сижу на краю кровати уже второй час, не моргая, то и дело бросая взгляды на продолжающее висеть у двери платье. Оно кричит о легкодоступности своей обладательницы, и от понимания того, куда уходят мысли Графа с таким вот «подарком», внутренняя дрожь лишь нарастает.
Я изо всех сил стараюсь не думать об этом, чтобы не разрыдаться…
Не думать, потому что мне страшно. Так сильно страшно. И дело не только в платье. Дело в моём брате.
Как Артём оказался у Графа? Почему его вообще выпустили из дома? Отец всегда следил за безопасностью. Он у нас самый настоящий параноик. Мы последние лет восемь жили за высоким забором. По периметру камеры, охрана, посты, пропускная система…
Только рвов не хватало, ей-богу!
Такая крепость. Нет, замок. Где у тебя нет ни права выбора, ни права голоса. Только святая обязанность — молчать и не высовывать нос за территорию.
Но, судя по тому, что Артём тоже в городе, видимо, моя кража подкосила отца сильнее, чем я думала. Пока он искал предателей среди своих, что он делает с завидной частотой, — Артём успел улизнуть. Скорее всего, он пошёл на мои поиски. Дурачок!
Мы с ним всегда были близки. Родились в один день, с разницей в полчаса. Он старше и, конечно, всегда это подчёркивал. Как и то, что всегда меня защитит. Но в реальности защищать меня приходилось до этого дня только от отца. Артём добровольно брал на себя большую часть наших наказаний. А отца… отца это забавляло, потому что он никогда не считал Артёма сильным и смелым…
Хотя вряд ли отец вообще может сказать что-то хорошее про кого-то, кроме себя самого.
Он всегда был страхом моей жизни, а мама — её тенью. Сломленной отцом тенью, которую мы почти не видели. Она уже лет пять практически не выходит из комнаты и не хочет никого видеть.
Поэтому всю жизнь мы с Артёмом были против всех. У нас нет никого роднее друг друга. Нет и не будет.
Двое против всего мира.