Мария Высоцкая "Беспощадный. Ему тебя подарили"

Внутри всё дрожит. До чего я вообще докатилась?

Как такое могло произойти?

Мысли кружат, путаются, а глаза начинают слипаться.

Мне всё-таки что-то подсыпали?

***

Просыпаюсь уже утром. На кровати. В другой комнате.

Вокруг ни души. Тишина и белоснежные стены. Здесь идеальная чистота и целая мебель. Упираюсь локтями в матрац. На мне всё то же платье — рваное, заляпанное кровью и грязью. Это немного отпускает. Меня они не трогали. Только перенесли.

Поворачиваю голову и вижу на кресле стопку вещей. Чистых, женских, видимо предоставленных с графского плеча лично мне.

Как мило… Нет!

Отталкиваюсь ладонями от кровати и поднимаюсь на ноги. Когда прохожу мимо вещей, подцепляю майку пальцами, а потом вижу бельё. Соблазн взять его становится непреодолимым…

Тайком оглядываюсь по сторонам, будто меня кто-то может видеть, и быстро сжимаю трусы в кулак. С ними же бегу в ванную.

Включаю душ и долго, очень долго стою под горячей водой, чтобы хоть немного смыть ужас прошедших дней и привести мысли в порядок. Получается плохо, но я стараюсь изо всех сил.

Вчера я пыталась убить Графа. Я на полном серьёзе намеревалась всадить стекло ему в шею. А он… он выбил у меня это стекло и даже не ударил. Это до сих пор не укладывается в моей голове. Просто какой-то необъяснимый диссонанс…

Отец всю жизнь нас лупил и всю жизнь внушал, что Граф — страшный, нет, ужасный и абсолютно беспощадный человек. Это, конечно, так, иначе он бы не взял меня себе в подарок, но всё слишком странно…

Я искренне его не понимаю и поэтому тревожусь лишь сильнее.

Когда мыслей становится чуть меньше, выключаю воду и, переступив бортик ванны, вытираюсь и заматываюсь в полотенце, не забыв надеть чистые трусы. От прикосновения свежего белья к чистой коже, как и с едой, испытываю кайф. Как оказывается, иногда нужно мало для счастья…

Когда выхожу из душа, сразу понимаю, что в комнате кто-то был. На тумбе стоит поднос с едой, а у двери висит платье.

Каша так сильно манит, что красную тряпку я игнорирую и вооружаюсь ложкой. Наевшись от пуза, всё-таки подхожу к вешалке и касаюсь ткани.

Платье короткое, явно очень дорогое. Без рукавов, но с закрытой шеей. Выглядит оно вызывающе.

Отвожу взгляд в сторону и рядом, на стуле, вижу конверт. Он тоже красный.

Подцепляю его пальцами, вскрываю и вижу три строчки размашистым почерком:

«В этом я хочу видеть тебя вечером.

Если проигнорируешь мою просьбу — брата не увидишь.

Выбор за тобой».

Выбор? А разве он у меня теперь есть?

7

Весь оставшийся день я как на иголках. Каждый шорох за дверью заставляет сердце сжиматься.

Я сижу на краю кровати уже второй час, не моргая, то и дело бросая взгляды на продолжающее висеть у двери платье. Оно кричит о легкодоступности своей обладательницы, и от понимания того, куда уходят мысли Графа с таким вот «подарком», внутренняя дрожь лишь нарастает.

Я изо всех сил стараюсь не думать об этом, чтобы не разрыдаться…

Не думать, потому что мне страшно. Так сильно страшно. И дело не только в платье. Дело в моём брате.

Как Артём оказался у Графа? Почему его вообще выпустили из дома? Отец всегда следил за безопасностью. Он у нас самый настоящий параноик. Мы последние лет восемь жили за высоким забором. По периметру камеры, охрана, посты, пропускная система…

Только рвов не хватало, ей-богу!

Такая крепость. Нет, замок. Где у тебя нет ни права выбора, ни права голоса. Только святая обязанность — молчать и не высовывать нос за территорию.

Но, судя по тому, что Артём тоже в городе, видимо, моя кража подкосила отца сильнее, чем я думала. Пока он искал предателей среди своих, что он делает с завидной частотой, — Артём успел улизнуть. Скорее всего, он пошёл на мои поиски. Дурачок!

Мы с ним всегда были близки. Родились в один день, с разницей в полчаса. Он старше и, конечно, всегда это подчёркивал. Как и то, что всегда меня защитит. Но в реальности защищать меня приходилось до этого дня только от отца. Артём добровольно брал на себя большую часть наших наказаний. А отца… отца это забавляло, потому что он никогда не считал Артёма сильным и смелым…

Хотя вряд ли отец вообще может сказать что-то хорошее про кого-то, кроме себя самого.

Он всегда был страхом моей жизни, а мама — её тенью. Сломленной отцом тенью, которую мы почти не видели. Она уже лет пять практически не выходит из комнаты и не хочет никого видеть.

Поэтому всю жизнь мы с Артёмом были против всех. У нас нет никого роднее друг друга. Нет и не будет.

Двое против всего мира.

Мы мечтали сбежать от отцовского гнёта. Мечтали устроить свою жизнь так, как сами этого хотим. Я — уехать в Питер, выучиться на дизайнера. Он — открыть свою мастерскую и тюнинговать машины.

Мы мечтали об этом сотни ночей подряд. Обсуждали захлёбывающимся шёпотом, чтобы кто-нибудь не услышал. Но вместо свободы снова оказались в плену. Теперь уже в настоящем…

В переживаниях за брата проходит день. За окном темнеет. За час до того, как за мной должны приехать, в дверь тихо стучат.

Я молчу, и стук повторяется.

— Входите, — шепчу, чувствуя напряжение в мышцах.

Дверь распахивается, и в спальню заходит горничная.

— Это для вас, Елена, — она проходит вглубь комнаты и ставит косметичку на тумбу.

— Спасибо, — отвечаю машинально.

Горничная кивает и тут же уходит, плотно закрывая за собой дверь.

Выдыхаю. Пару минут разглядываю доверху набитый косметикой кейс, но в итоге ни к чему из того, что есть внутри, не притрагиваюсь.

Я не буду краситься!

Я не буду краситься для него, хватит и платья. Этого безвкусного, шлюшьего платья!

Пусть видит меня такой, какая я есть. С красными глазами, с припухшими веками и без капли косметики. Пусть видит и знает, какой он на самом деле монстр.

Это глупо, наверное, надеяться на какое-то сочувствие от такого, как Граф, но я чувствую такую безнадёгу, что в глубине души начинаю верить в какое-то убогое чудо.

И тем не менее платье приходится надеть. Рисковать встречей с Артёмом из-за своих принципов я не намерена.

Пока красный шёлк скользит по телу, обжигая кожу подобно пламени, я стою напротив зеркала и смотрю на своё отражение.

Короткое. Оно слишком короткое. Я чувствую себя в нём голой, несмотря на то, что ткань прикрывает практически всё, кроме ног, визуально их удлиняя.

Изо всех сил оттягиваю подол вниз, но он всё равно ползёт вверх.

Гадство!

Покопавшись на кресле, в которое уложили кучу других вещей, нахожу длинный чёрный тренч. С моим ростом он доходит мне до пят, что не может не радовать. В него и кутаюсь, застёгиваясь на все пуговицы.

Когда за мной поднимается охранник, я уже стою у двери, а пальцы сжимают пояс тренча с такой силой, что костяшки белеют.

— Идёмте, — командует широкоплечий бугай, пропуская меня вперёд.

Я молча выхожу в коридор, спускаюсь по лестнице, балансируя на таких же огненно-красных шпильках, и сажусь в машину, дверь которой для меня любезно открывают.

Оказывается, мы едем в город, и я жадно смотрю в окно на проплывающие ландшафты. Я практически половину жизни прожила за высоким забором. То, что для девчонок моего возраста норма: тусовки, мальчики, ночные прогулки по городу, — для меня табу. Я видела эту сторону жизни лишь в кино или чужих сторис.

Это забавно, прилипнуть к окну, заворожённо наблюдая за мелькающими огнями ночного города, пока тебя везут к твоему похитителю.

Забавно ловить образы людей, которые просто куда-то идут по улице с кофе в руках, которые задорно смеются и просто живут. Живут и наслаждаются свободой, которой у меня нет.

В этих навалившихся на плечи размышлениях я даже не замечаю, как машина, в которой меня везут, паркуется у стеклянной высотки.

— Приехали, — комментирует водитель, и охранник почти сразу открывает мне дверь.

Меня сопровождают внутрь до самых дверей квартиры, а потом и дальше. В комнату. В комнату, где сидит мой брат.

Артём жив, но не здоров. У него синяки на лице, на шее, костяшки сбиты в кровь, а голова перевязана бинтами, и от этой картинки меня начинает тошнить.

Я не помню, как оказываюсь рядом с братом. Просто в один миг падаю на колени уже перед диваном, на котором сидит Артём, и обхватываю его лицо дрожащими руками.

— Тёма… — шепчу, больше не сдерживая слёз.

Его били. И, судя по его рукам, он пытался драться. Артём!

— Лена, — он касается ладонью моей головы в успокаивающем жесте, но я всё равно чувствую, как дрожат его пальцы. — Со мной всё нормально.

— Нормально?

— Могло быть хуже, — он ухмыляется, а у меня сердце на куски рвётся.

— Как ты здесь оказался? Зачем вообще сбежал из дома?

— Искал тебя… ты же… — Артём не договаривает. Замолкает на полуслове.

Я чувствую, как напрягается его тело, а взгляд устремляется за мою спину.

Я и сама напрягаюсь, а когда медленно поворачиваю голову, вижу его.

Графа.

Он стоит в дверях, сунув руки в карманы брюк, и смотрит…

Жадно, как-то ненормально смотрит на мои ноги.

Я только сейчас понимаю, что, когда упала на колени перед диваном, тренч распахнулся, а это дурацкое платье задралось ещё выше.

Кровь тут же приливает к щекам, и я одёргиваю полы тренча, но кажется, уже поздно.

Граф медленно растягивает губы в улыбке, а его взгляд становится стеклянным.

— Воссоединение семьи состоялось, — он хлопает в ладоши, проходя вглубь комнаты. — Ну а теперь поговорим об оплате.

8

Он сказал оплате?

Внутри после этих слов всё леденеет, но я ни за что не покажу ему свой страх. Наоборот, дерзко, насколько это только возможно в сложившейся ситуации, откидываю волосы назад, опаляя Графа ненавидящим взглядом. Смотрю на него, крепко сжимая пальцы брата в своей руке. Мы есть друг у друга, и мы со всем справимся.

Правда, Граф этого словно не замечает. Он невозмутимо смотрит за наши спины. Смотрит, а потом едва заметно кивает. Этого кивка хватает, чтобы в комнату ворвались два широкоплечих бугая и, схватив Артёма под мышки, потащили его к двери.

— Не трогайте его! Не трогайте! — кричу, вцепившись в брата мёртвой хваткой. Сначала в руку, потом в предплечье, а когда понимаю, что не помогает, пытаюсь чуть ли не зубами вгрызться ему в кофту.

Внутри всё скручивается от душевной боли. Они не могут, не имеют права…

— Скажи им, чтобы они его отпустили, — выплёвываю слова, глядя на Графа, пока мои колени скользят по паркету. Меня просто волокут следом за братом.

— Ленка, пусти! — рычит Артём, явно боясь, что мне после такой сцены будет хуже.