Никита Семин "Сын помещика 12"

— Благодарим, — с улыбкой ответила за обеих Анна. И тут же поинтересовалась. — А вы не подскажите, где нам найти Романа Винокурова? Это наш друг и сегодня он будет выступать у вас со своей песней.

Просто девушка не увидела Романа, хотя его труппа стояла около дальней стены и ждала, когда хозяин вечера даст им отмашку.

— В последний раз видел его у окон, — учтиво отозвался Строганов.

Но на этом вынужден был откланяться — подошли следующие гости, которым требовалось уделить внимание.

Романа девушки нашли там, куда и указал Сергей Григорьевич. И к их удивлению он стоял в одиночестве, спиной к залу. Парень вглядывался в тьму за окном, будто пытался там что-то найти, скрестив при этом руки на груди. Настя издалека поняла, что Роман чем-то раздражен или даже больше — взбешен. Требовалось срочно узнать, что же случилось…

***

Я подозревал, что в Москве и Петербурге будет сложно, но не подозревал — насколько. Когда стало подходить время начала приема и к Строганову стали прибывать гости, я остановил репетицию. Труппе надо немного выдохнуть, а Григорию еще и отлежаться, чтобы его болезнь не сказалась фатальным образом на выступлении. Сам же я пошел в главный зал, желая завести полезные знакомства. И вот тут возникла серьезная, прямо непреодолимая проблема. Прибывающие аристократы разговаривали на французском языке! Но я-то его не знал!

Когда со мной поздоровались, я это понял, но ответить смог лишь на русском. Мои собеседники удивились, но сначала решили, что это просто чудачество… и стали задавать какие-то вопросы на том же французском. Вот на них-то я ответить уже не мог. Мужчина лет сорока, аристократ, понял это и лишь презрительно скривился. Переводить свой вопрос и продолжать общение он не пожелал, показательно повернувшись ко мне спиной.

Примерно такая же картина повторялась еще три раза, пока вновь прибывшие гости не стали в первую очередь сталкиваться с теми, кто со мной «пообщался» до этого. И первые мои «знакомцы» успевали просветить «новичков» о моем полном незнании иностранного языка. Из-за чего ко мне подходить перестали вовсе, посчитав или за слугу, или за какого-то мещанина. На меня косились с недоумением, брезгливостью и презрением. Ситуация слегка поменялась, когда в зал стали заходить офицеры из свиты Краббе. Те вот со мной здороваться не стеснялись, но зато после этого прошла новая волна шепотков среди местных дворян. Их взгляды поменялись, а один так даже не поленился и подошел выразить свое «фи»:

— Мне сказали, что вы аристократ, — заявил напыщенный мужчина около тридцати лет. Шикарные усы, выровненные словно по линейке вдоль губ, чисто выбритый подбородок, короткая стрижка с пробором на одну сторону… Он показательно меня осмотрел с ног до головы, словно приценивался на рынке, после чего вынес вердикт, — не похож!

— Мне говорили, что здесь ожидается сбор русского дворянства, — ответил я в тон и показательно осмотрел зал. — Пока я вижу лишь русских офицеров и каких-то иностранцев, не разумеющих нашего языка. Неужто Сергей Григорьевич позвал сегодня все французское посольство разом?

— Варвар! — зло фыркнул этот пижон и ушел.

Больше попыток со мной заговорить не было. Не желая смотреть на эти самодовольные рожи, я отвернулся к окну и посмотрел на улицу и парк через нее. Все лучше вид, чем внутри зала. Внутри меня все клокотало. Неудивительно, что этих людей через полвека начнут резать, как курей. Не только общаться между собой на чужом языке, но еще и считать своих соотечественников, не понимающих иностранный язык, за людей второго сорта или даже ниже… И демонстративно показывать свое отношение — это конечно вызовет злость и ненависть.

Из мрачных мыслей меня вырвало осторожное касание за руку. С удивлением обернувшись — кто это такой наглый — я увидел свою Настю, которая с тревогой смотрела на меня.

— Роман, что случилось?

— Здесь совершенно не знают русский язык. Будто я не в России, а очутился где-то во Франции, при дворе Наполеона Бонапарта.

— Это международный язык, — пожала плечами моя невеста. — Признак просвещенности и принадлежности к высшему кругу.

— У меня иное впечатление, — покачал я головой.

Разговор перехватила Аня, предложив обсудить нашу готовность к выступлению. Я поделился переживаниями за Тишкова, а также посоветовал своим девушкам не приближаться к нему, чтобы не заразиться. Затем наш разговор попытались прервать. Сестры приковывали взгляд мужчин своим необычным нарядом. И пусть их платья были пошиты из относительно дешевого материала, на что смотрели больше дамы, а вот кавалеры — лишь на получившийся образ. Весьма притягательный. Вот и попытался один из гостей заговорить с Аней, показательно игнорируя меня. Да и Настю вниманием не обделил. Но те лишь мило улыбнулись и что-то ответили на французском, почти тут же перейдя на русский:

— Мы заняты, Иван Андреевич. И менять партнера на вечер не собираемся, — сказала Аня.

Тот чему-то удивился на французском, заставив нахмуриться уже Настю.

— Не нужно оскорблять моего жениха, — сказала она. — Уж он всяко достойнее вас, если вы до сих пор свободны и ни одна дама не сочла возможным прийти с вами сюда.

А вот это было неожиданно. И то, что этот незнакомец решился меня оскорбить, и то как меня стала защищать Настя. Неужели прошлые разговоры не прошли для нее даром? Подошедший «светский лев» от ее слов нахмурился, что-то бросил на французском, и поспешил уйти.

— И что он сказал?

— Ты не понимаешь французского? — удивилась Настя. — Так вот почему… — договаривать она не стала, благоразумно замолчав. А там и Аня перевела разговор, став тихонько высмеивать то наряды дам, то поведение гостей.

Через десять минут к нам подошел Николай Карлович. Поздоровавшись, он уточнил:

— Роман, до меня дошел слух, что ты не знаешь французского.

— Не нравится этот язык, — пожал я плечами. — Но разве это проблема?

— Ты стоишь здесь, как сыч, и вычеркнут из общества, — заметил адмирал. — По-твоему это не проблема?

— Ваше превосходительство, а вас не удивляет, что в стране-победительнице ее знать разговаривает на языке поверженного врага? Словно это Франция одержала победу и сделала нас своей колонией. Я не был за границей, но что-то мне подсказывает, что при дворе Бонапарта не говорят на русском и не считают своих соотечественников, не знающих этого языка, ниже себя. Как в Англии не говорят на французском или германском. Приведите пример, в какой стране элита говорит не на родном языке, а на чужом? Я вот слышал, что лишь в колониях Африки местные вожди и их родственники говорят на языке метрополии. Как в Индии — на английском. Но ведь Индия — тоже колония. И у меня вопрос — а когда мы-то успели такими стать?

Глаза адмирала сузились.

— Твои слова уж очень сильно похожи на речи вольнодумца.

— Вас послушать, так любой, кто говорит правду и задает неудобные вопросы — сразу вольнодумец, — процедил я.

— Остановись, — предостерегающе произнес Николай Карлович.

— Хорошо, — чуть сдал я назад. — Но подумайте, ваше превосходительство, а так ли я неправ в своих выражениях? Вас самого-то не царапает это?

— Мои предки из Германии. И я отлично знаю их язык, — холодно заметил Краббе.

— И используете его в общении с друзьями? Или на приемах, где все русские?

— Я услышал тебя. Достаточно, — жестко осадил меня адмирал.

Внутри меня все бурлило, но я все же послушался голоса разума. Что толку от моих слов? Будто я смогу поменять этих напыщенных индюков.

— Я попрошу Сергея Григорьевича, чтобы вы выступили в ближайшее время, — убедившись, что больше я спорить или что-то говорить на эту тему не собираюсь, сказал адмирал. — После выступления никто тебя задерживать не будет. Раз тебе тут так некомфортно, отправляйся в номер.

Я лишь кивнул благодарно. Действительно, в иных городах было в разы лучше.

Николай Карлович выполнил свое обещание. Строганов не стал задерживать наше выступление и уже через десять минут объявил, причем на русском языке, что стало для меня особенно важно, о причине внеочередного приема. А там уже мы с труппой исполнили «Петропавловск». Впечатления у публики песня вызвала неоднозначные. Офицерам-то она понравилась, но большинство из них уже ее слышали. Редкие генералы, присутствовавшие на приеме, одобрительно кивали, а вот дворяне, не принадлежащие к воинскому сословию и до этого показательно меня игнорировавшие, лишь вежливо похлопали. Жиденько так, с натянутыми улыбками. И терпеть их и дальше я больше не хотел.

— Следующая песня будет о русском флоте. О его триумфе, когда во всем мире с нами стали считаться, как с морской державой, — начал я. «Гангут» мы уже достаточно отрепетировали, чтобы опробовать первый показ. Но не перед напыщенными снобами же это делать? Потому я продолжил, выплескивая накопившееся раздражение. — Но у меня сложилось ощущение, что в зале много людей, не знающих русский язык. Не обижайтесь, если не поймете — о чем речь, и уж точно не ощутите тех эмоций, что пробуждаются от песни у каждого любящего свою Родину и гордящегося ей гражданина нашей империи. Эта песня не для вас и не про вас. Можете даже выйти, вы ничего не потеряете.

После этих слов я обернулся к своей ошеломленной труппе и дал отмашку. Хорошо, что парни на репетиции привыкли к этому жесту и дальше действовали рефлекторно, начав тянуть одну ноту. И Ульян Игоревич стал задавать ритм, обрывая все шепотки. Если кто в зале и был возмущен моими словами, сейчас перебивать не станут. А уж после исполнения песни посмотрим, что они начнут «тявкать». Еще и в присутствии офицеров, которых, уверен, песня затронет за душу.

Глава 3

1 — 2 декабря 1859 года

Москва. Особняк графа Строганова

— Мальчишка! — пошипел тихо князь Вяземский, который до этого подходил знакомиться с двумя прекрасными барышнями, с чего-то предпочитавших общество этого неотесанного юноши. — Какой же он дворянин, если не знает элементарных норм приличия?

— Смотрю, вас его слова задели, — также тихо заметила Елена Долгорукова.

Да, в светском обществе было принято общаться в основном на французском. Что не означало, будто никто из присутствующих не знал русского языка. Но русский был для общения с «чернью» — мелкими приказчиками, чиновниками и слугами. Нередко даже в кругу семьи чаще пользовались французским — чтобы слуги не подслушивали, о чем разговаривают господа. Не удивительно, что незнание молодым человеком этого языка в головах присутствующих автоматически перевело его в разряд той самой «черни». «Не дворянин» — вот что стали говорить гостям те, кто первым попытался завести диалог с юношей. И каково было их удивление, когда пришедшие позже офицеры из свиты контр-адмирала поделились, что парень-то оказывается благородных кровей. Да, род у него молодой и провинциальный, но это же не повод наплевать на этикет? Наоборот, молодые рода обязаны снизу вверх смотреть на старые и тянуться к их уровню!

Впрочем, развить разговор у Вяземского не получилось. Уж слишком громкой была песня, которую исполнял этот наглый выскочка из провинции. Тут или кричать, чтобы тебя услышали, нарушая тем самым этикет, или дождаться окончания выступления. Естественно недовольный князь выбрал второе. Он же не какой-то невежда Винокуров!

Долгорукова в этот момент думала об ином. Дерзость юноши пришлась ей по вкусу. Не забитый и томный мальчик, но муж. Да, не умеет подать себя в обществе, но это проходящее. Опыт ему просто нужен. К тому же не дурен собой и талантлив.

«Вполне можно стать его доброй феей», — с полуулыбкой на лице размышляла дама.

Наличие невесты рядом, о чем проговорился Вяземский, женщину ничуть не смущало. Подумаешь! Она и сама замужем, но когда это мешало иметь душевного друга? А то и не одного? Главное — приличия соблюдать. Никаких откровенных сцен на публике, и подобный роман не нужно выносить дальше спальни. Даже если общество узнает, а оно обязательно узнает, о наличии такого «друга», то лишь понимающе улыбнется. Порицается только наживать на стороне дитя, да ходить с таким другом под ручку, когда муж рядом.

Тут исполнение песни завершилось, и зал на несколько секунд погрузился в тишину. Которую разорвали аплодисменты со стороны присутствующих офицеров. Вот уж кого задела за живое песня и привела в полный восторг! Тем контрастнее смотрелся Вяземский и другие гости, не принадлежащие к флоту и военной службе в целом. Большинство из них оценивало не песню, а прозвучавшие перед ней слова юноши. И теперь они думали, как с ним поступить.

***

Пока пел, я смог немного успокоиться. Словно выплеснул через слова все скопившееся внутри напряжение. Тем более что и сама песня тому способствовала. После завершения исполнения зал отреагировал ожидаемо. Свита Краббе нам аплодировала, на лицах офицеров была гордость за описанное событие и причастность к флоту. А вот гражданские гости Сергея Григорьевича имели кислые лица. Далеко не все, но многие. Зал кстати никто из них не покинул, как я предлагал. Некоторые так еще и вяло похлопали, поглядывая на офицеров.

По завершению среди гостей начались шепотки, а я скомандовал своей труппе собираться.

— Не будем задерживаться и мешать дорогим гостям отдыхать, — с не малым сарказмом произнес я. — Григорий Лукьянович, вам и вовсе сейчас лучше лежать в комнате и набираться сил. Доктора я вам вызову.

Тишков лишь хмуро кивнул, не споря. Состояние у него и правда было не очень, раз даже сил съязвить или отказаться не осталось.

— Я ухожу. Вы со мной? — повернулся я к подошедшим сестрам.

— Конечно, — хмуро кивнула Настя.

— Куда уж мы без тебя, — грустно хмыкнула Аня.

Но ее грусть была не из-за пророчества, а от того, как начался этот прием. Это чувствовалось в ее тоне.

Однако быстро уйти мне не удалось. Пока слуги помогали труппе собирать инструменты, ко мне подошел Николай Карлович.

— Роман, отойдем подышать к окну? Тут и без тебя разберутся.

Я молча кивнул и прошел с Краббе к приоткрытому окну. Мы встали так, чтобы нас прикрывала тяжелая портьера, после чего адмирал заговорил.

— Роман, что это был за перфоманс перед второй песней? Ты хоть понимаешь, в какое неудобное положение поставил и меня, как твоего поручителя, и нашего гостеприимного хозяина?

— Про Сергея Григорьевича я ничего дурного не говорил, — нахмурился я.

— Ты взял на себя дерзость предложить гостям покинуть дом графа! — процедил адмирал. — Это позволительно только хозяину или тому, кто выше его по положению. Ты кем себя возомнил-то?!

Николай Карлович не повышал голос, но его тон был холоден, а глаза сузились от гнева.

— Перед Сергеем Григорьевичем я извинюсь, — спокойно выдержал я взгляд мужчины. — Но кроме предложения «лишним» уйти, разве в моих словах было хоть что-то скверное?

— Да ты же буквально обвинил всех, кто не принадлежит к воинскому сословию, в невежестве! Усомнился в их знаниях, да еще и в чувстве патриотизма!

— Я сказал о сложившемся у меня впечатлении, — парировал я слова Краббе. — Сложно, знаете ли, чувствовать нечто иное, когда к тебе сначала обращаются на французском языке, а как узнают, что я им не владею, смотрят презрительно, да еще высокомерно не переходят на русский язык. Это простительно иностранцам, что могут не знать нашей речи. Но меня намеренно оскорбляли. И тем, что разговаривали в моем присутствии на незнакомом мне языке, и уже напрямую в присутствии моей невесты. По-вашему, я должен был утереться и стерпеть? Вы отказываете мне в праве иметь честь?!

А вот это уже адмирала проняло.

— Кто посмел тебя оскорбить и в каких обстоятельствах? — хмуро спросил он.

— Вам это зачем, Николай Карлович?

— Я тебя сюда привел. Оскорбляя тебя, этот подлец ударил и по мне. Я хочу понять, кто посмел? Знал ли он о том, кто тебя пригласил? Или нет?

— Этот «иностранец», — саркастично хмыкнул я, — не представился. А тыкать пальцем невежливо.

Адмирал повернулся к залу боком и процедил.

— Опиши его, где он стоит?

Тут я уже не стал отпираться.

— Андрей Вяземский… — даже немного удивленно протянул Краббе, когда нашел глазами хама.

— И похоже, он не успокоился, — нахмурился я, заметив, что этот Вяземский взял курс на моих девушек.

— Ладно, твои мотивы я понял, — выдохнул адмирал. — Но имей ввиду — теперь ты противопоставил себя всему высшему обществу Москвы. А когда слухи дойдут до столицы, то и в Петербурге тебя ничего хорошего не ждет. И вообще, Роман, я считал тебя образованным юношей. Но не знать французского языка?

— Я учил английский, — буркнул я в ответ.

— That’s how? Why? (вот как? почему?) — тут же повернулся ко мне Краббе.

Ха! Не верит и проверяет?

— That’s how it happened. (так сложилось)

После моего ответа лицо Николая Карловича изрядно смягчилось.

— Хорошо. Тогда мой тебе совет — в Петербурге, когда к тебе обратятся на французском, отвечай на английском. Использование иностранного языка в салонах и на приемах — пример хорошего тона и образованности. Если человек совсем не знает иных языков, то тут одно из двух — или он непроходимый тупица, или у него не было денег на хорошее образование. Сам понимаешь, какой бы повод ни был, в глазах окружающих твоя репутация упадет. Теперь понимаешь, почему на тебя так смотрели? Вот показал бы ты свой английский, да потом попросил перейти на русский, как более тебе близкий… или из патриотических целей — и не было бы ни тех взглядов, ни всего остального.

— Спасибо за совет, — искренне поблагодарил я Краббе. — Но мне пора спасать свою невесту от навязчивости этого Вяземского.

— Князя, — добавил Краббе, поправив меня.

— Да, князя Вяземского, — кивнул я. — Эх, «везет» мне на князей, что домогаются девушек.

И на этой ноте я поспешил покинуть общество адмирала. Когда я подошел к Насте с Аней, то Вяземский уже уходил от них. Что-то ему девушки сказали, из-за чего он не стал задерживаться.

— Все в порядке? Что хотел этот хлыщ?

— Все хорошо, — ответила мне Настя. — Он просто ошибся в своих оценках.

— Господин Вяземский решил, будто интересует нас как мужчина, — в тон сестре усмехнулась Аня. — И мы любезно объяснили ему, насколько он заблуждается.