Я отложил карту.
— Пим, послушай меня очень внимательно. Если там человек и если он с оружием, то нас трое взрослых и один мальчишка. Взрослые будут думать не про человека, а про мальчишку. Мы будем хуже соображать. Ты нас ослабишь, а не усилишь.
— Да не буду я вам мешать! — выкрикнул он.
— Будешь мешать самим своим присутствием.
Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью так, что с притолоки посыпалось.
— Жёстко вы с ним, — заметила Илария, глядя на хлопнувшую дверь.
— Зато правдиво.
Я стал сворачивать карту.
— Одно другому не мешает, — обронила она. — Бывает, что и помогает.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и сразу же перестал.
* * *
Шли часа полтора.
Болотная сторона Урочища — это не болото в смысле трясины, а мокрый ольшаник, с кочками, с чёрной водой в понижениях и с комарами, которые ждали нас, кажется, лично.
Ограда там кончалась. Просто кончалась: столб, ещё столб, а потом пролом, и дальше уже ничего, только пеньки от столбов, вынутых, судя по всему, лет двадцать назад и не вкопанных обратно.
— Тут и правда полверсты, — выговорила Илария, остановившись у последнего столба. — Я думала, вы преувеличиваете.
— Я и сам не знал. Увидел на карте Гуша два часа назад.
Тропа шла вдоль ольшаника, и была она хорошая. Утоптанная. Не заросшая.
Гуш шёл первым и время от времени присаживался.
— Тут прошли двое, — определил Гуш, присев у одного места. — Один тяжёлый, один лёгкий. Тяжёлый в сапогах с подковкой, лёгкий босой.
Я присел рядом.
— Совсем босой?
— Или в чунях, что-то мягкое, — поправился он и обвёл отпечаток пальцем.
— А следы свежие?
— Позавчерашние они, — отозвался Гуш.
Через полверсты он присел ещё раз и долго молчал.
— Что ты там увидел?
— Собака прошла, — начал Гуш и тут же поправился: — Нет. Не собака.
Он развёл пальцами над отпечатком, показывая ширину.
— Зверь крупный, — добавил полутролль. — И когти не втянуты. У собак когти в след ложатся. И у этой ложатся. Но след круглый.
Я присел рядом.
Отпечаток был размером с мою ладонь. Круглый, широкий, с четырьмя пальцами и отчётливыми бороздками от когтей.
Я никогда такого не видел.
И вот тут у меня в первый раз за весь поход по-настоящему похолодело в животе — не от страха, а от профессионального: я двадцать лет смотрю на следы, и я не могу опознать вид.
* * *
Сарай стоял на сухом взгорке, за ольшаником, шагах в трёхстах от границы надела тен Овесков.
Небольшой. Крепкий. С новой дранкой на крыше — заплата года на два, не больше. Дверь на кованых петлях, и петли смазанные, я это увидел с двадцати шагов, потому что они не ржавые.
Вокруг — четыре клетки. Пустые, чистые, перевёрнутые вверх дном, чтобы не набиралась вода.
Я остановился и поднял руку.
Мы стояли за кустами минут десять. Никого.
— Гуш, внутри кто-нибудь есть?
Гуш втянул воздух.
— Зверя нет и человека нет, — отозвался он, втянув воздух. — Пахло вчера.
— А чем именно пахло?
— Кровью пахло, немного, — перечислил Гуш. — И салом.
Я подошёл к двери.
Замка не было. Была вертушка — деревянная, снаружи, и запирала она дверь снаружи, а не изнутри, что означало ровно одно: тут держат не людей.
Я открыл.
Внутри оказалось чисто.
Вот что меня подкосило больше всего — помещение было убрано. Пол выметен. Вдоль стены стеллаж, на стеллаже в порядке: мотки верёвки той самой, вощёной, трёх толщин. Колышки, связанные по шесть. Сетка, свёрнутая правильно, узлом наружу. Ошейники, размеров пять, от кошачьего до собачьего. Кожаные намордники. Стеклянные банки с притёртыми крышками.
И на верхней полке — стопка тетрадей.
Я взял верхнюю.
Открыл.
И минуты две стоял столбом, как стоял три недели назад над приходной книгой Кеши.
Потому что это был журнал.
Дата. Место. Что взято. Пол, примерный возраст, состояние. Куда сдано. Сколько получено.
Аккуратным, мелким, страшно разборчивым почерком.
— Тобиас, вы побелели, — забеспокоилась Илария от двери.
Я протянул ей тетрадь.
Она читала долго. Потом подняла глаза.
— Это ведёт человек, который любит своё дело, — определила она, дочитав страницу.
Я забрал тетрадь обратно.
— В этом-то и вся беда.
— Мне от этого нехорошо, — призналась Илария.
— Как и мне, — ответил я, не сводя глаз со страниц тетради.
Я полез за следующей.
Я пролистал назад. Тетрадь была начата в прошлом году. На стеллаже лежало ещё восемь.
Я взял самую нижнюю. Открыл первую страницу.
Дата стояла двадцатидвухлетней давности.
И почерк был другой.
* * *
Мы просидели в засаде до темноты.
Точнее, до темноты просидели я и Гуш. Иларию я отправил домой в шестом часу, и это был второй скандал за день, и он был потяжелее первого.
— Никуда я не поеду, — отрезала она, не выпуская сумки.
— Илария, у вас дорога на надел через ольшаник в темноте.
— Я двенадцать лет по этому ольшанику езжу к вашим зверям в темноте! — вспыхнула она.
— И у вас с собой сумка на восемнадцать золотых.
Я кивнул на её плечо.
— Которую вы восстанавливать будете два года. Если тут ходит человек, который берёт живьём, и он вас встретит на тропе — вы отдадите ему сумку и будете правы. А потом два года не сможете лечить.
Она молчала секунд десять.
— Это подлый аргумент, — выговорила она после долгого молчания.
— Зато верный.
— Он и подлый, и верный сразу, — согласилась Илария и закинула сумку на плечо. — Тобиас. Если вы там что-то без меня решите, я вам этого не прощу, — добавила она, а затем уехала.
* * *
Он пришёл в одиннадцатом часу.
Мы с Гушем сидели за поваленной ольхой в сорока шагах от сарая, и я уже дважды успел подумать, что это была плохая идея, когда Гуш положил мне ладонь на плечо. Просто положил. Ладонь у него была размером с лопату, и под ней я перестал шевелиться очень естественно.
По тропе шёл человек.
Не крался. Шёл спокойно, вразвалку, и негромко насвистывал.
Немолодой — я это понял по походке раньше, чем разглядел. Невысокий, жилистый, в короткой куртке, с мотком верёвки на плече и с мешком. Из мешка ничего не торчало.
Он дошёл до сарая, откинул вертушку, зашёл. Внутри стукнуло, звякнуло.
И оттуда, изнутри, очень спокойно окликнули:
— Ну заходите уже, барон. Комаров-то сколько.
* * *
Я вошёл.
Гуш вошёл следом и заслонил дверной проём, и это было настолько внушительно, что я почувствовал себя увереннее, чем следовало.
Человек сидел на чурбаке и разматывал верёвку. При свете лампы ему оказалось лет пятьдесят пять. Обветренное лицо, седая щетина, живые весёлые глаза и очень опытные руки — я на них я всегда смотрел первым делом.
— Фойт я, ловчий, — представился он, не вставая и не переставая разматывать верёвку. — Можно просто Фойт, меня тут все так зовут.
— Тобиас дан Реннел.
Я остался стоять в дверях.
— Знаю я, кто вы, уже три недели, — отозвался Фойт. Вы кисейницу на крыло подняли, про это уже в Кальтене знают.
— Вы ставите силки на моей земле.
