— Ставлю, и не первый год, — согласился он охотно.
— И вы это вот так спокойно признаёте.
— А чего мне не признавать? — удивился Фойт и отложил моток. — Барон, вы сейчас будете говорить про грамоту и заповедное собрание, а я вам сразу скажу: я вашу грамоту наизусть помню. Там сказано, что нельзя брать зверя из собрания. Из собрания — это который в вольере. А который по болоту сам бегает, тот ничей, на него королевского запрета нету, я четырежды у стряпчего спрашивал, и вот тут, — он хлопнул по нагрудному карману, — у меня выписка.
Я стоял и молчал.
Потому что он был прав.
Я три недели читал грамоту и точно знал, что он прав.
Я сел на второй чурбак.
— Вы двадцать два года берёте зверя с моей земли.
— Я двадцать два года веду промысел на ничьей живности, — поправил Фойт. — Разница, барон, в одно слово, а стоит она девять лет каторги.
— Тетради на полке ваши?
— Верхние восемь мои, — подтвердил он.
— А самая нижняя чья?
Фойт перестал улыбаться.
Не резко. Просто улыбка ушла с лица, как вода в песок, и стало видно, что глаза у него не весёлые, а внимательные, и такими они, наверное, были всегда.
— Нижняя не моя, — выговорил он и перестал улыбаться.
— А чья же она тогда?
— Барон, давайте я вам сперва предложу дело, — свернул Фойт, а потом мы про нижнюю. Потому что после того как вы прочитаете, многое может измениться.
* * *
Я сел на второй чурбак.
Гуш остался в дверях.
— Говорите, я слушаю.
— Вам нужен шестой вид, — начал Фойт и подался вперёд.
Я не сумел не дрогнуть, и он это заметил.
— Не удивляйтесь. В уезде полторы тысячи душ, барон, и все всё про всех знают. Я знаю, что у вас девять видов, из них четыре по одному. Я знаю, что вам надо шесть. И я знаю, — он поднял палец. — Чего вы не знаете.
— И чего же я не знаю?
— Что мунлики по болоту — не ваши, — объявил он.
— В каком смысле не мои?
— В самом прямом смысле, — отозвался Фойт и наклонился ближе. — Барон, ваши лунные лисы в вольере — они рыжие в подпал, с зелёным по краю. Так?
— Всё верно, рыжие в подпал.
— А болотные серые, с голубым по краю, — договорил он и откинулся назад.
Я замер.
Я поднялся с чурбака.
— Это другой подвид.
— Это чего такое? — не понял Фойт.
— Это, если по-простому, может быть отдельный вид.
Фойт откинулся и хлопнул себя по колену.
— Ну вот и договорились, — отозвался он с явным удовольствием и хлопнул себя по колену. — А я двадцать два года это знаю, и никому не сказал, потому что кому оно надо. Скупщику всё равно, он по весу берёт.
Я сидел и лихорадочно считал.
Отдельный вид. На моей земле. Дикий, значит, размножается, значит, полноценный. Если отловить пару — не одну особь, а пару, — и посадить в двор…
Это шестой вид.
Без тропы. Без экспедиции. Без денег.
Я снова сел.
— Что вы хотите взамен?
— Вот это разумный вопрос, — одобрил Фойт и отложил верёвку окончательно. — Хочу договор. Я вам ловлю пару, живых, целых, без единой ссадины. Я барон, работаю чисто, у меня падёж полтора процента, спросите кого хотите. Вы мне за это даёте право промысла по болотной кромке на десять лет. Письменно. С печатью.
— То есть я вам узакониваю то, что вы и так делаете.
— То есть вы мне даёте бумагу, с которой меня не повесят, когда сюда придут новые хозяева, — поправил Фойт очень спокойно. — Барон, я не дурак. Курорт я переживу хуже, чем вас. У вас я хоть по кромке хожу. У них тут будет забор и стража.
Я задумался.
Долго — минуты две, наверное, и всё это время он сидел и не торопил, и вот это молчание было хуже любого напора.
Я поднял на него глаза.
— Нет, такого договора не будет.
Фойт поднял брови.
— Обоснуйте отказ, — потребовал он, подняв брови.
Я подался вперёд.
— Обосную, слушайте. Если это отдельный вид, то на болоте их пять. Пять, Фойт, вы сами говорили Гушу — «немного, штук пять». Вид из пяти особей. Вы у него двадцать два года берёте.
— Я беру по одному в три года.
— А их всего пять.
Я загнул палец.
— Значит, вы у него забрали семь. Значит, их было двенадцать.
Фойт молчал.
— Права промысла я вам не дам. Ни на десять лет, ни на год.
— Тогда я буду брать без бумаги.
— Будете. А я поставлю ограду. Полверсты. Не завтра — у меня двадцать один золотой, — но поставлю.
— На это надо золотых сто.
— Я это прекрасно знаю.
— У вас их нет.
— Пока нет, — я спокойно пожал плечами.
Фойт смотрел на меня и, кажется, впервые за разговор соображал всерьёз.
— Знаете, барон, а ведь вы дурак, — заключил он наконец и почесал щетину.
— Возможно.
— Точно дурак. Вам сейчас нужен шестой вид, и я его вам приношу на блюде, а вы отказываетесь ради того, чтобы через двадцать лет их было пятнадцать вместо пяти.
— Именно ради этого.
— Через двадцать лет тут будет курорт, — напомнил он.
— Может, и будет. Но если я вам сегодня подпишу бумагу, то он тут будет точно. Потому что смысла держать эту землю за собой уже не будет никакого.
Фойт долго на меня смотрел.
Потом встал, взял с полки нижнюю тетрадь и положил мне на колени.
— Ладно, будь по-вашему, — уступил он и снял с полки нижнюю тетрадь. — Тогда про нижнюю.
* * *
— Я в этом сарае с тридцати лет, — начал Фойт, положив тетрадь мне на колени. — А до меня тут двадцать с лишним лет сидел другой человек, и он меня учил. Всему, что я умею. Верёвки вощёные — его. Клеймо — его, три чёрточки и кружок, я его на своём оставил, потому что он так велел, а я к нему хорошо относился.
— Кто он был такой?
— Он служил в Урочище, — отозвался Фойт. — Егерем. Штатным, при вашем прадеде и деде. Жалованье, дом, всё как положено.
Я закрыл глаза.
Свой. Внутри ограды. С полным правом ходить где угодно.
— Он стрелял по вашим зверям, барон, — продолжил Фойт, не глядя на меня. — Не всегда убивал. Ему живьём было нужно, а живьём с болтом — это как повезёт. Кисейниц он взял четырёх, я знаю, потому что в тетради записано.
— Зачем ему это было нужно?
— Затем же, зачем все. Деньги.
— Ему платили за это в Урочище!
— Ему платили в Урочище восемь золотых в год, — напомнил Фойт и поднял на меня глаза. — А за одну кисейницу в Кальтене давали шестьдесят.
Я сидел с чужой тетрадью на коленях.
— Что с ним стало? — спросил я.
— Ушёл он отсюда, — отозвался Фойт. — Двадцать два года назад, зимой. Внезапно. Мне сарай оставил и всё, что тут есть, и велел не искать.
— Он умер, как вы думаете?
— Этого я не знаю, — признал Фойт и развёл руками. — Барон, я его двадцать два года не видел и не искал, как велено. Но вот что я вам скажу, раз уж пошло, — он помолчал. — Ушёл он не сам по себе. Ушёл, потому что кто-то в вашем доме про него узнал.
— И кто же про него узнал?
Фойт посмотрел на меня очень внимательно.
— А вот это вы спросите дома, — посоветовал он и поднялся с чурбака. — У вас там, барон, две живые души, которые то время застали. Дракон ваш и старуха.
* * *
Обратно шли молча, и только когда впереди сквозь ольшаник показался огонёк в кухонном окне, Гуш вдруг остановился.
— Господин, я скажу одну вещь, — начал он.
— Говори, что там у тебя.
— Правильно, что не подписали.
